Но той женщины, скорее всего, больше никогда не доведётся увидеть.
В груди словно окаменело, а нефритовая чаша перед ним вдруг показалась обжигающе горячей.
Хэ Си невольно разжал пальцы и отодвинул её в сторону.
Рука медленно сжалась в кулак; на душе становилось всё тяжелее. С тех пор как он вернулся в столицу из загородного дворца в Кайнине, ни днём, ни ночью покой к нему не приходил.
Сначала все красавицы во внутреннем дворце показались ему блёклыми и бесцветными, а теперь даже прославленное вино Еци сделалось безвкусным.
Хэ Си смотрел на изысканные кушанья на столе, совершенно потеряв аппетит. Блюда постепенно остывали, но он к ним больше не притронулся.
Гу Цинь заметил его молчание, и у него закрались сомнения. При дворе давно ходили толки, будто с государем в последнее время творится неладное. На утреннем совете перемен было не разглядеть, но сейчас они бросались в глаза.
Чжу Сюн же не обратил внимания на мрачное лицо Хэ Си. Не слыша продолжения разговора о поездке в Чжучжоу, он повернулся к Гу Циню:
— При дворе поговаривают, будто правительница Тайшуя тяжело занемогла. Это правда?
Гу Цинь кивнул: в донесении Военно-топографического ведомства сообщалось именно это. В памяти мелькнули события того дня в зале Цзючун в Суйяне. Криво усмехнувшись, он ответил Чжу Сюну:
— За десять лет никто не слышал, чтобы государыня Тайшуя болела. Но в этот раз внезапный недуг вызвал переполох при их дворе. Как по мне, само небо благоволит Еци…
Тяжёлый глухой стук мгновенно оборвал его речь.
Присутствующие вскинули головы: высокий императорский стол мелко завибрировал, на полированное дерево с размаху опустился узкий нефритовый держатель для бумаг в виде дракона.
Взгляд Хэ Си оледенел, тонкие губы натянулись струной. Окинув сановников режущим, недобрым взором, он, не проронив ни слова, поднялся, оттолкнул стол, сошёл с возвышения и покинул зал через задние двери.
Сановники и военачальники остались одни, в растерянности переглядываясь и не понимая, чем вызвали ярость государя.
За стенами зала черные тучи затянули небосвод, низко нависнув над дворцом; поднимался ветер, вот-вот собирался хлынуть ливень.
Лицо Хэ Си оставалось неподвижным, словно высеченным из камня. Выйдя наружу, он крепко стиснул кулаки и, не подозвав свиту, стремительным шагом направился прямо к личным покоям.
Она больна.
Тяжело больна.
Он поднял голову навстречу душному порыву ветра, глубоко втянул воздух; грудную клетку сдавило до острой боли.
Случись такое раньше, он, услышав подобную весть, наверняка бы торжествовал!
Почему же сейчас?..
Он стиснул пальцы так, что побелели костяшки, затем медленно разжал ладонь; в висках глухо пульсировала боль.
В тот день в Чучжоу он ведь действительно намеревался убить её — почему же теперь, узнав о её болезни, чувствует такую давящую муку?
У зала Безмятежности — Цзянин дворцовые служители, завидев его издали, бросились было встречать императора, но, наткнувшись на его свирепый вид, не посмели раскрыть рта и лишь бесшумно следовали поодаль. Убедившись, что он скрылся в залах, они помчались доложить евнуху-летописцу, что правитель соизволил вернуться в опочивальню!
Галерея была залита светом, ни пылинки вокруг — всё оставалось нетронутым, но казалось до странности чужим.
С тех пор как он вернулся из Кайнинской управы, ноги его не было в зале Цзянин.
Он хранил молчание, слуги не смели спрашивать, и никто не знал причины.
Почему?..
Свернув во внутренние покои, тяжело дыша, он дошёл до императорского ложа и, даже не сняв парадных одежд, опустился на постель.
Над головой, на чёрном с золотыми цветами потолочном пологе, всё так же был прикреплён исписанный листок, когда-то измятый его руками.
Он не смыкал глаз, неотрывно вглядываясь в начертанные знаки.
Девятнадцать иероглифов. Всего девятнадцать знаков, только они!
И именно из-за них он целый месяц избегал даже приближаться к залу Цзянин.
Он мог бы приказать сорвать эту записку, разорвать в клочья, сжечь дотла — убрать с глаз долой.
Но так и не произнёс этого повеления.
Неужели в глубине души не захотел… пожалел?..
Он медленно прикрыл веки. На этой мягкой постели он не лежал слишком давно.
Нахмуренные брови чуть расправились, ресницы дрогнули, черты лица немного смягчились.
Впрочем, все эти недели, ночуя в зале Чунцинь, разве он спал хоть одну ночь спокойно?
Стоило во тьме сомкнуть глаза, и перед ним возникали те глубокие, чёрно-синие глаза.
Жар в ладонях, обжигающая горечь в груди — память сохранила всё с пугающей отчётливостью.
Той ночи ему не повторить за всю жизнь — это наваждение невозможно пережить дважды; такой женщины не встретить вновь, даже если объехать верхом всю Поднебесную.
Он знал, что она существует, знал, где она находится, но не мог приблизиться к ней.
Во всей Поднебесной лишь она оставалась той единственной, о ком он мог тосковать, но которой никогда не суждено было принадлежать ему!
Словно бесчисленные отряды всадников пронеслись по самому сердцу, подняв ту же пыль, оставив ту же серую гарь.
Рука машинально сжала парчовое одеяло: прохладная, гладкая ткань заполнила ладонь, мучительно напомнив её шелковые одежды…
Он распахнул глаза. Во взгляде вспыхнул сухой огонь; глядя на девятнадцать иероглифов над головой, он мысленно прослеживал контуры каждого штриха.
Горизонтальная, вертикальная, откидная влево, откидная вправо.
Крюк вверх, росчерк вниз, плавный изгиб, поворот.
Даже этот почерк был неотделим от неё…
Он разбирал эти знаки снова и снова, дробя их на части, рассыпая черту за чертой.
И в конце концов перед мысленным взором сложился единственный иероглиф.
Пальцы согнулись, кончик ногтя медленно прочертил этот знак прямо по раскрытой ладони.
И от этого сердце обожгло с новой силой.
Он сошёл с ума?!
Он резко сел на постели и яростно потер ладони одна о другую: огрубевшие оружейные мозоли соприкоснулись, вызвав вспышку жгучей боли.
Но это не помогло стереть знак, который он только что в безотчётном порыве начертал на руке.
Хэ Си тяжело выдохнул и поднялся на ноги.
Императорское облачение сидело безупречно — ни складки, сплошное переплетение золотых драконьих нитей и тяжелого шелка, — но вид этого наряда вызывал лишь глухое раздражение.
Распахнув ворот, он сбросил верхнее одеяние на пол и зашагал в дальнюю часть покоев, скрытую за резной ширмой.
Если бы не эта мантия с драконами, разве не мог бы он хоть раз поступить по своей воле — отдаться чувствам, как любой другой человек?..
Но именно этого ему не было дано.
Пусть даже ткань не касалась плеч, сердце оставалось заковано в неё уже целых десять лет.
Государство и алтари предков, лежавшие на его плечах, не терпели слабости.
И этот мир никогда бы не позволил ему пойти на поводу у собственной страсти.
В ушах неожиданно зазвучали слова, со вздохом сказанные его бабушкой восемнадцать лет назад, когда она ещё была жива:
«…Для того, кто восходит на трон, нет ничего гибельнее, чем отдать всё сердце одному человеку и забыть о благе государства».
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
