Двенадцатого числа в столичную Посольскую палату пришла весть, что император Еци направил ко двору старшего ученого Академии Ханьлинь Гу Циня в качестве полномочного посла с официальным посланием и богатыми дарами.
Двадцать восьмого дня Гу Цинь прибыл в столицу Суйян. Государыня выслала навстречу посланцев, чтобы приветствовать его и оказать почести в посольском подворье. На следующий день высочайшим указом послу было пожаловано парадное узкорукавное платье, пояс с золотыми подвесками, позолоченный серебряный венец, пара сапог, триста рулонов шелковых тканей, двести лянов серебра и конь под седлом и сбруей. Еще днем позже ему была дарована торжественная аудиенция в зале Великого Небесного Начала — Цяньюань, обставленная парадным караулом Желтых штандартов и величественной дворцовой музыкой колоколов.
Над залом Цяньюань занималось холодное утро глубокой осени. Первые лучи солнца падали на ступени, протянув по сине-серым плитам резкие длинные тени.
Облеченный в пожалованные накануне одеяния, Гу Цинь следовал за церемонимейстером Дворцовых ворот к дверям тронного зала. По обе стороны уже замерли в благоговейном ожидании первые министры, члены Государственного совета, глава Военного совета и прочие высшие сановники двора.
На дворцовых плитах под ногами проступали высеченные изображения священных фазанов; их приглушенная синева оттеняла охристую медь массивных дверей, дышавших немой и грозной царственной мощью.
Гу Цинь опустил голову, спасаясь от слепящего солнца. Руки, бережно державшие шкатулку с посланием императора, чуть дрогнули; на золоченый узор крышки проступили бисеринки пота. Сердце никак не желало успокаиваться.
Полтора года назад… Та женщина на троне в зале Девяти Поклонов — Цзючун, её надменная усмешка, её слова, разившие острее обнаженного клинка, — всё это и поныне стояло перед его мысленным взором с пугающей ясностью.
При одной мысли о ней дыхание перехватывало, и он невольно сжал шкатулку еще крепче.
Впереди раздался глухой стук падающих засовов. Сановники по обе стороны шеренги одновременно повернулись к дверям тронного покоя.
Створки медленно распахнулись. Гу Цинь вскинул взгляд, но яркий отблеск глазури на карнизе тотчас ослепил его.
Он зажмурился, и в этот самый миг над дворцовыми ступенями хлестко щелкнул церемониальный бич. Резкий свист разорвал тишину, и долгое вибрирующее эхо зазвенело в ушах, отдаваясь легкой болью.
По ступеням торопливо спустился распорядитель в желтых шелках. Слегка поклонившись сановникам, он звучно возвестил:
— Высочайший выезд свершился! Палаты и службы изготовились к приему. Господа сановники, прошу в зал!
Пропустив вперед первых министров, распорядитель подошел к Гу Циню, сложил руки в рукавах и церемонно поклонился:
— Господин Гу, следуйте за мной.
Гу Цинь кивнул, крепко прижал к себе шкатулку и ступил на ступени.
Лестница перед залом не казалась слишком крутой, но с каждым шагом грудь сдавливало всё сильнее. Шкатулка в руках сделалась невыносимо тяжелой, словно вот-вот выпадет из немеющих пальцев.
В залитом светом зале министры уже выстроились вдоль стен. Стоило послу переступить порог, как разом грянула торжественная музыка колоколов, заполнив собой всё пространство дворца.
На возвышении ослепительно сиял трон. Восседавшая на нем правительница была облачена в алое шелковое одеяние, затмевавшее собой даже лежащий под ним золотисто-желтый шелк; её величие поражало куда сильнее блеска червонного золота.
Гу Цинь замер. Не смея поднять глаз, он поднял шкатулку на уровень бровей и пал ниц. Голос его едва заметно дрожал:
— Посол государства Еци, недостойный подданный Гу, кланяется государыне! Да ниспошлют Небеса государыне десять тысяч благословений!
В ответ звенела гулкая тишина. Сверху донеслось сухое и небрежное «хм». Голос государыни прозвучал так тихо и отрешенно, что посла на миг охватило смятение.
Сбоку бесшумно приблизился глава дворцовых евнухов. Почтительно приняв шкатулку обеими руками, он мелкими шажками поднялся по ступеням к трону и водрузил его перед правительницей.
Ощутив пустоту в ладонях, Гу Цинь наконец опустил руки, размял затекшие пальцы, глубоко вдохнул и осмелился взглянуть наверх.
На ней был длинный алый распашной халат из вышитого шелка, лишенный пышных украшений. Голову не венчала корона — в иссиня-черные пряди была вколота лишь простая шпилька из белого нефрита в виде дракона. Её мягкое сияние переплеталось с темным шелком волос, придавая женственной красоте непреклонную, строгую твердость.
Ин Хуань бросила мимолетный взгляд на евнуха, державшего шкатулку, но брать послание не стала. Она устремила взгляд на Гу Циня и после долгого молчания вдруг усмехнулась:
— Подать послание на коленях — ты забыл положенный этикет или попросту не пожелал его исполнить?
Гу Цинь сжал кулаки, смертельно побледнел, зажмурился и тяжело опустился на оба колена, гулко ударив лбом о каменные плиты:
— Государыня!
При этом звуке все сановники справа и слева разом пали ниц, заполнив зал стройным гулом голосов:
— Да ниспошлют Небеса государыне десять тысяч благословений!
Ин Хуань наконец протянула руку и приняла шкатулку. Подпустив к себе младшего евнуха, чтобы тот снял печать, она обвела взглядом застывший зал:
— Встаньте.
Шелест фиолетовых шелков и звон нефритовых поясов взметнулся, точно прибой; церемониальная музыка зазвучала вновь.
У дворцовых дверей гвардейцы внесли дары от посольства Еци и расставили их у подножия помоста по обе стороны, отдав первенство восточной, почетной стороне. Исполнив обряд, стражи удалились, а распорядители притворили тяжелые створки ворот.
Без ярких солнечных лучей в тронном зале вмиг стало сумрачно и холодно.
Шкатулка была открыта. Евнух бережно положил свиток на столик перед правительницей и отступил за спинку трона.
Ин Хуань взглянула на свиток, но не прикоснулась к нему. Не спуская глаз с Гу Циня, она негромко спросила:
— С чем ты прибыл на этот раз?
Гу Цинь вновь совершил поклон, выпрямился и указал на ряды подношений:
— Я прибыл, чтобы принести поздравления по случаю заключения брака государыни. — Он помедлил и, набрав в грудь воздуха, раздельно произнес: — А также, чтобы от лица императора Еци просить руки девы из правящего дома Тайшуй.
В огромном зале сделалось мертвенно тихо. Казалось, ни одна живая душа не расслышала или не посмела осмыслить сказанное.
Прошло немало времени, прежде чем придворные очнулись от оцепенения. По рядам прокатилась волна сдавленных вздохов; сановники испуганно переглядывались, открывали рты, но ни у кого не находилось слов.
Ин Хуань сидела неподвижно. Лишь мгновение спустя в её глазах что-то вспыхнуло; метнувшись вперед, она сорвала со стола свиток, рывком развернула его и сквозь зубы переспросила:
— Что ты сказал?!
В голосе её сквозило потрясение, смешанное с яростным недоверием.
Гу Цинь не проронил больше ни слова. Он застыл как изваяние посреди залы, уставив неподвижный взгляд в шелковые портьеры в углу покоя.
Взгляд правительницы, горящий бешеным огнем, пробежал по строкам. Губы её задрожали. Она перечитала послание еще раз, а затем с сухим треском захлопнула свиток. Грудь её тяжело, прерывисто вздымалась. Взмахнув широким рукавом, она со всей силы швырнула шкатулку вниз, к подножию помоста, прямо к ногам троих старших сановников Секретариата:
— Взгляните! Прочтите и скажите Мне, что там написано!
Голос её дрожал от безудержной ярости.
Она отказывалась верить собственным глазам…
Просить руки девы из правящего рода, чтобы возвести её в сан императрицы Еци?!
Пусть само Небо расколется надвое — она не поверила бы, что он осмелится прислать сватов с подобным требованием!
Той памятной ночью в воздухе разливалось сладкое благоухание цветущей лагерстремии. Он опустился перед ней на колени, бережно взял её за щиколотку и медленно надел шелковую туфельку; он привлек её к себе, прижал к груди и шептал на ухо слова, которые она не забудет до самого смертного часа…
В сердце вспыхнуло яростное, жгучее пламя; нестерпимая боль обожгла изнутри так, что тело мгновенно покрылось ледяной испариной.
Как он мог так поступить с ней?..
Как он посмел?!
Есть ли на белом свете мужчина более жестокий и безжалостный, чем он?!
Есть ли под небесами государь более бессердечный?!
Десять лет горечи и лишений растворились в призрачном мороке той единственной ночи… Но капли сладкого меда не хватило, чтобы искупить последовавшую за ней ненависть. Рана оказалась слишком глубока, чаша страданий — слишком полна. Сколько она задолжала ему тогда, столькими же ударами он разил её теперь, приумножая боль во сто крат.
Грудь разрывало от бешенства и отчаяния, но здесь, на глазах у всего двора, перед лицом министров, она не имела права выдать ни единого движения души.
Спрятав руки в широкие рукава, она до крови впилась ногтями в собственные ладони, стиснув зубы с такой силой, что они едва не раскрошились, лишь бы сохранить ледяную невозмутимость лица и твердость взора.
Горше этого не было ничего на свете; невыносимее этого невозможно было помыслить.
Кто под этим небом мог измерить глубину её муки? Лишь один-единственный человек… Но именно он причинял ей самую нестерпимую боль!
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
