Она захлебывалась слезами; сквозь соленую пелену и глухие всхлипы перед ее глазами вдруг опустилась тонкая рука, и на бледном запястье ослепительно сверкнул белый нефритовый браслет.
Сверху раздался голос Ин Хуань:
— Встань.
Цяо Мэй не смела пошевелиться. Не отрывая лба от пола, она рыдала всё безутешнее:
— Государыня, молю, отпустите простолюдинку обратно на юг, в родные края Ху…
Ин Хуань крепко взяла ее под локоть и подняла на ноги. Дождавшись, пока та обретет равновесие, она отпустила ее, обернулась к Нин Мо и бросила:
— Вели отвести её в Дворцовую швейную палату.
Нин Мо вскинул брови; на лице его промелькнуло искреннее изумление, но он не проронил ни слова против и лишь послушно склонил голову.
Ин Хуань вновь посмотрела на Цяо Мэй. Заметив ее растерянность и страх, она чуть изогнула губы и тихо произнесла:
— Я оставлю тебя во дворце. Не возражаешь?
В глазах Цяо Мэй застыл ужас; голос ее дрожал:
— Генерал Ди… он велел мне оставаться в его поместье.
Ин Хуань сделала пару шагов назад, уступая дорогу Нин Мо:
— Ди Фэн больше не вернется в столицу. Он приказал доставить тебя в Суйян, но если ты останешься в опустевшем доме одна, о тебе некому будет позаботиться. Лучше оставайся во дворце и будь при мне.
Цяо Мэй открыла рот, желая возразить, но Ин Хуань не дала ей вымолвить ни слова, властно махнув рукавом:
— Уведите ее.
Нин Мо подошел ближе, смерил девушку взглядом с головы до ног и мягко улыбнулся:
— Следуй за мной.
Шэнь Учэнь стоял поодаль с бесстрастным лицом и за все это время не проронил ни звука. Лишь когда Нин Мо увел Цяо Мэй и за ними с глухим стуком затворились тяжелые створки покоев, он нахмурился и негромко произнес:
— Государыня призвала меня на аудиенцию, однако оставила в зале Смотрителя Нина… Это нарушает установленные правила двора.
Ин Хуань повернулась к нему вполоборота и холодно бросила:
— Шэнь Учэнь, мне следовало перевести тебя в Цензорат. Держать тебя в Ведомстве общественных работ — значит губить твой дар напрасно.
Шэнь Учэнь подобрал полы халата и опустился на колени:
— Долг подданного — прямо указывать государю на упущения. Слова государыни несправедливы.
Ин Хуань даже не рассердилась. Некоторое время она пристально разглядывала его, а затем устало обронила:
— Можешь не стоять на коленях, и заученные речи о повинной тоже оставь при себе. Я устала.
Шэнь Учэнь поджал губы, но подниматься не стал:
— У меня есть еще одно дело, в котором я уповаю на милость государыни…
Ин Хуань резко оборвала его:
— Не утруждай себя притворством. Всё, что ты намерен сказать, мне и без того прекрасно известно.
Шэнь Учэнь поднял взгляд; складка между его бровей залегла еще глубже. Он чувствовал, что сегодняшняя Ин Хуань разительно отличалась от себя прежней. Во всем ее облике сквозило глухое, лихорадочное раздражение, а слова разили непривычной, язвительной резкостью.
Что тому виной? Цяо Мэй… или же?..
Взгляд Ин Хуань вспыхнул опасным блеском. Сделав к нему два шага, она глухо произнесла:
— Я лично возглавлю кортеж и провожу Кансянь-цзюньчжу1 до восточных рубежей. Твои увещевания бесполезны.
Шэнь Учэнь встревожился:
— Государыня!
Ин Хуань холодно усмехнулась:
— И не только твои увещевания окажутся тщетными. Пусть все сановники двора станут передо мной стеной, пусть ученые мужи Академии Тайсюэ вновь падут ниц перед дворцовыми вратами с прошениями — я не отступлю от своего решения.
Шэнь Учэнь сдавленно перевел дух. Забыв о дворцовом этикете, он резко поднялся на ноги:
— Отчего государыня проявляет такое опасное своеволие?! — голос его зазвучал непривычно горячо и тяжело.
Ин Хуань вскинула глаза, встретившись с его темным взглядом. Лицо ее побледнело, алые губы запылали огнем, гнев вырвался наружу:
— Я желаю проявить своеволие всего один раз в жизни! И что ты собираешься с этим поделать?!
Шэнь Учэнь смертельно побледнел. Слова государыни встали комом в горле; готовые речи увещеваний рассыпались в прах.
За долгие годы службы при дворе он ни разу не видел ее такой.
Одиннадцать лет она была мудрой и неутомимой правительницей, думающей о благе народа, внимающей советам и являющей добродетель. А сейчас перед ним стояла взвинченная, измученная женщина, которая прекрасно всё понимала, но отказывалась слушать доводы разума, поглощенная собственной невыносимой болью.
Он был обязан возразить, обязан был вновь предостеречь ее от гибельного шага, но, глядя на нее, не смог вымолвить ни слова.
Он знал, в каких нечеловеческих муках прошли ее последние одиннадцать лет. День за днем, ночь за ночью — нескончаемая душевная усталость и гнетущая тревога. Если поведать о том, сколько обид и скрытых тягот ей довелось снести, кто под этим небом поверит, кто поймет, кто разделит ее ношу?
Право открыто и дерзко перечить трону она сама даровала ему когда-то; но он и помыслить не мог, что настанет день, когда она откажется слушать его увещевания и заявит о своем праве на слепое своеволие.
Она пожелала проявить упрямство лишь однажды… И что он мог ей противопоставить?!
Ин Хуань коснулась кончиками пальцев ресниц и отвернулась:
— Всё, что копилось у тебя на сердце эти годы, Мне давно известно.
Шэнь Учэнь поднял голову, еще сильнее сдвинув брови.
Ин Хуань бросила на него короткий взгляд:
— Ведь в твоих глазах, Шэнь Учэнь, под этими небесами нет женщины бессердечнее меня, не так ли?
По лицу министра пробежала судорога. Склонив голову, он глухо произнес:
— Ваш подданный никогда не дерзнул бы питать столь кощунственные мысли.
Глядя на его застывшее, привычно невозмутимое лицо, Ин Хуань ощутила, как в груди вскипает яростное пламя. Стиснув зубы, она внезапно выбросила руку вперед и намертво сдавила ему горло. Увидев, как в его глазах вспыхивает изумление, она тихо и ядовито усмехнулась:
— Знаешь ли ты, что порой мне до безумия хочется убить тебя?
Шэнь Учэнь не сопротивлялся. Пальцы государыни сжались, лишая возможности вдохнуть или заговорить. Он замер на месте, долго смотрел в ее пылающие глаза и наконец медленно опустил веки.
Хватка Ин Хуань чуть ослабла; длинные шелковые рукава ее багряного халата с золотисто-желтым подкладом скользнули по его шее, переливаясь мерцающим светом:
— Той ночью в Лянчэне… Ты ведь прекрасно знал, что я ходила к нему. Но ты не обронил ни единого слова… Чего ты добивался? Не того ли, чтобы Еци и Тайшуй наконец заключили нерушимый союз?!
Шэнь Учэнь с трудом сглотнул, в горле запершило. Он попытался заговорить, но пальцы правительницы вновь сжались, а голос наполнился горьким упреком:
— И ты в самом деле решил, будто мое сердце высечено из камня?! Стоило вернуться в столицу, и ты рука об руку со старыми сановниками принялся понукать меня этим браком! Ты решил, будто я так давно отринула все чувства, что новая рана покажется мне легким дуновением ветра, так?!
С каждым словом белки ее глаз наливались кровью; трудно было разобрать, пылает ли в них безудержный гнев или клокочет затаенная горечь. Но даже слёзы, готовые проступить на глазах, тотчас иссушал бушевавший в груди пожар, оставляя лишь сосущую пустоту и невыносимую муку в растерзанном сердце.
Она долго сверлила его взглядом, затем резко разжала пальцы, скрыла руки в широких рукавах, отвернулась и отошла на пару шагов, погрузившись в молчание.
Одиннадцать лет они знали друг друга как государь и преданный сановник; их согласие было безупречным и гладким, словно зеркальная гладь. И никто не мог предвидеть, что первое же столкновение окажется столь сокрушительным и яростным.
Ин Хуань глубоко вдохнула, силясь усмирить клокочущую бурю, и лишь затем заговорила вновь:
— А что до Ди Фэна… Осмелишься ли ты поклясться, что не таишь на меня глухой обиды за его судьбу?
Лицо Шэнь Учэня оставалось мрачным. На шее горели багровые следы ее пальцев; он не находил слов и лишь крепко сжал кулаки, раз за разом отрицательно качая головой.
Она глухо усмехнулась, и взгляд ее сделался еще холоднее:
— Греха обмана государя ты не боишься. Раз уж держишь на меня злобу — к чему теперь малодушно скрывать это?
Министр опустил голову и до боли стиснул зубы при мысли о Ди Фэне, оставшемся за тысячи ли от столицы и отказавшемся возвращаться.
Да, он винил ее. Он знал, с какой беззаветной преданностью Ди Фэн любил эту женщину; но он знал и то, что больше десяти лет ее сердце оставалось абсолютно глухим и холодным. Кто мог коснуться ее взора, кто был способен пленить ее душу?
Но кто мог предположить, что во время той злополучной поездки в Чжучжоу она повстречает именно того человека.
- Кансянь-цзюньчжу (康宪郡主 / Kāngxiàn jùnzhǔ) — титул цзюньчжу присваивался дочерям удельных ванов или женщинам из боковых ветвей императорского клана. Политический ход двора: возвести девушку в княжеский ранг с почетным именем Кансянь («Спокойная и Добродетельная»), чтобы официально выдать ее за императора Еци.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
