Чем в итоге обернется этот клубок любви и ненависти, она понимала яснее ясного. И все же не могла совладать с собственным сердцем, не могла заглушить этот навязчивый порыв — вопреки всему рвалась увидеть его еще раз.
Поистине… безумие беспутного правителя!
В тот день помощник посла Еци передал высочайшую волю своего госдаря: император Еци желает, чтобы государыня лично возглавила свадебный кортеж и проводила Кансянь-гунчжу, доказав искренность своих намерений.
При дворе Тайшуй, кроме Шэнь Учэня, никто из сановников не посмел перечить. Каждый понимал, что на землях Южного Ху переплелись армии четырех государств, расстановка сил на поле брани могла перемениться в мгновение ока. И если теперь император Еци ради доказательства крепкого союза готов лично выйти навстречу кортежу, разве смеет Тайшуй отвергнуть эту просьбу?
Она согласилась не раздумывая. Все вокруг решили, будто государыня готова преодолеть тысячи ли по лютому морозу исключительно ради блага страны. И лишь она одна знала горькую правду: она просто хотела увидеть его.
Столь благовидный, величественный предлог, закрывающий глаза и уши всему миру, дался слишком дорогой ценой — как могла она от него отказаться?
Даже зная, какие грешные мысли таятся на дне души, даже понимая, что этот поступок сродни помрачению безумного тирана… она не нашла в себе сил сказать «нет».
Отныне она больше не будет одна, а трон императрицы возле него перестанет пустовать. Если упустить этот день — когда еще в этой жизни ей доведется взглянуть на него хотя бы раз?
Всего один взгляд… И после этого она отпустит его навсегда, вырвав из сердца без остатка.
Он проложил дорогу и ждал ее шага; ей довольно было лишь кивнуть, чтобы тронуться в путь. Но отчего же в груди не утихала мучительная борьба — будто ступив на эту тропу, заросшую терновником, она сможет лишь идти вперед, но уже никогда не вернется назад?
В конце концов, ей было не сравниться с ним в жестокости и сокрушительной силе.
Будучи государем, вести армию в чужую страну лишь ради того, чтобы вызволить смертельного врага из ловушки; ради быстрой победы подставить собственное тело под удар вражеского клинка; перед строем десятков тысяч воинов дерзко сжать ее руку; будучи отрезанным и окруженным, одним ударом меча решить исход битвы и заставить Ди Фэна прийти на помощь…
На подобные поступки был способен лишь он один — ей такое было не под силу.
Среди мириада людей Поднебесной за долгие века родился лишь один такой человек: леденящий, словно пробивающийся сквозь толщу вод лед, острый, словно рассекающий броню клинок. Кто в этом мире мог стать ему ровней?!
Стоило ему объявить о женитьбе — и при дворе Еци никто не дерзнул усомниться; стоило ему отменить обряды и решить встречать невесту лично — во всем Еци не нашлось никого, кто смог бы его образумить.
Все твердили, будто они равные соперники, годами стоявшие плечом к плечу. Но никто не знал, что сколько бы твердости и беспощадности она ни проявляла, она не могла превзойти его в силе, а в жестокости и подавно уступала ему.
Он по крайней мере не станет ронять слезы в снежную ночь, терзаясь хмельной мукой.
Он по крайней мере не станет сжимать в объятиях другого человека, шепча ее имя.
Его никто не мог вынудить из-за государственных нужд объявить указ о нежеланном браке; ему не приходилось натягивать фальшивую улыбку, глотая выбитые зубы вперемешку с собственной кровью.
Чего стоило это кажущееся равным противостояние, сколько слез и крови скрывалось подо льдом и в бушующем пламени между ними — знала лишь она одна.
Каждый шаг вперед с его стороны стоил ей десяти шагов нечеловеческих усилий, чтобы удержать равновесие.
Лишь потому, что она была женщиной, которой от природы предначертана слабость и уступчивость, но она зубами цеплялась за жизнь и готова была сгинуть, лишь бы не признать своего поражения перед ним.
…Обо всех этих тяготах ему никогда не суждено было узнать, и сам он с подобным вовек не столкнется.
Винный жар все еще жег грудь. Мысли неслись без узды, путаясь и сменяя одна другую, и она не знала, сколько прошло времени, пока сквозь дремоту не почувствовала терпкий, кисло-горький запах за пологом постели.
Тонкий золотистый шелковый полог приподнялся, зацепившись за угловой крюк; из широкого белого рукава показалась ладонь и коснулась ее лба.
Ин Хуань вздрогнула и открыла глаза. Повернув голову, она перехватила край его рукава и впилась взглядом в его глаза, где плескались мягкие волны. Лишь спустя мгновение она хрипло выдавила:
— То, что случилось этой ночью… тебе лучше забыть.
Нин Мо не ответил и не улыбнулся. Наклонившись, он бережно приподнял ее, подложил под спину две плотные шелковые подушки, чтобы ей было удобно сидеть, и взял со столика серебряную чашу. Голос его звучал ровно:
— Отвар от похмелья.
Ин Хуань протянула руку, собираясь взять чашу, но он сам отпил глоток, затем обнял ее за плечи, нашел губами ее губы и стал медленно переливать снадобье ей в рот.
Пересохшие, потрескавшиеся губы постепенно увлажнились, но отвар оказался невыносимо горьким и кислым, заставив ее болезненно нахмуриться.
Сделав еще несколько таких глотков, Нин Мо наконец отставил чашу. Длинным пальцем он осторожно стер след отвара в уголке ее рта. На его лице проступила несвойственная ему прежде мрачная суровость, а в голосе зазвучал холод:
— Отныне всю горечь и боль я буду делить с тобой поровну.
Ин Хуань замерла, не находя слов. Она лишь смотрела на него, а пальцы, лежавшие на его плече, невольно подобрались.
Он впервые не назвал себя подданным и не обратился к ней «государыня».
Неужели он собирается…
Нин Мо сжал губы и внезапно крепко прижал ее к груди. Склонившись к самому ее уху, он глухо произнес:
— Излишек вина губит тело, излишек слез ранит сердце. Отныне твое тело и твое сердце буду беречь я.
Дыхание Ин Хуань перехватило. Собрав последние силы сквозь давящую головную боль, она оттолкнула его и строго бросила:
— Твоя дерзость переходит всякие границы…
Остатки царственной строгости и ледяная холодность ее тела заставили его медленно разжать объятия.
Поднявшись на ноги, Нин Мо нахмурился; лицо его стало отрешенным:
— Государыня отправляется к восточным рубежам, однако вопрос о том, кто из лекарей войдет в царственную свиту, до сих пор не решен. Что у государыни на уме?
Боль в висках вспыхнула с новой силой. Опустив глаза, Ин Хуань негромко ответила:
— Тебя Я с собой не возьму.
Уголки глаз Нин Мо дрогнули:
— …Ваш подданный понял.
Подняв серебряную чашу, он развернулся, стиснув пальцами металлический ободок. Но стоило ему сделать шаг, как рука правительницы ухватилась за полу его халата.
Ин Хуань прикрыла глаза; голос ее звучал хрипло и устало:
— Ничего ты не понял.
Его фигура осталась неподвижной. Не оборачиваясь, он так и замер на месте.
Ин Хуань бессильно разжала пальцы, чувствуя, как тело наливается свинцовой тяжестью:
— Слова, сказанные мною прежде, остаются в силе.
…Отныне место возле меня, ложе в моих покоях принадлежат лишь тебе одному.
Слово государя нерушимо: раз уж она дала это обещание, она ни в чем не ущемит его прав и чести.
Вот только…
Место рядом с собой она могла отдать. Но места в сердце не осталось ни капли.
Во вторую луну зимы двенадцатого года эры Дали правительница пожелала лично проводить Кансянь-гунчжу к восточным рубежам. Ведомство церемоний обратилось с докладом о необходимости должным образом подготовить высочайший церемониальный выезд и парадные регалии, на что было получено высочайшее соизволение.
Двадцать шестого дня правительница прибыла в область Чучжоу и повелела разбить лагерь на западном берегу реки Дунцзян. Походный шатер был обращен выходом на запад; посредине стояла государева колесница, к востоку от нее — колесница гунчжу. Сопровождавшая кортеж императорская гвардия Цзиньувэй выстроила парадный церемониальный строй, Шесть армий подняли боевые знамена и приготовили золотые барабаны, а Палата придворной музыки изготовилась играть великую музыку.
Император Еци во главе многочисленной свиты и императорской стражи прибыл к реке с противоположной стороны. На восточном берегу расположились шатры главного посла и его помощника; были подняты желтые зонты-навесы, забили барабаны и грянула музыка — император лично готовился встретить Кансянь-гунчжу на границе своей империи.
Бескрайний снег укутал торжественное великолепие двух лагерей.
Пронизывающий речной ветер морщил тонкую ледяную кромку у берегов; сотни кораблей бросили якоря и стояли на крепких канатах, а деревянный настил моста покрылся снегом толщиной в палец. На обоих берегах одновременно гремели золотые барабаны и звенела придворная музыка; ясное лазурное небо и холодное слепящее солнце отражались в стылых речных волнах.
Парадный зонт с изогнутой рукоятью и узором из десяти драконов, покрытые черным лаком боевые рога с росписью извивающихся змеев и развевающиеся знамена с белыми цаплями и парящими коршунами внушали священный трепет гражданским и военным сановникам, застывшим в строю по обе стороны реки.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
