Он вгляделся в ее лицо, не в силах разобрать сбивчивый шепот; склонившись ниже, он прильнул к ее губам, прислушиваясь к каждому вздоху.
Прерывисто дыша, она повторила эти слова снова.
Его брови резко взметнулись; ледяная отчужденность на красивом лице растаяла без следа, уступив место обжигающему жару. Огонь полыхал в его глазах и на губах. Подхватив ее на руки, он стиснул ее в кольце объятий, накинул край лежащего на столе плаща, укрывая ее от мороза, и с неистовой силой прижал к своей груди, словно желая растворить в себе.
…Она сказала, что тосковала по нему.
Тосковала так, что едва не сошла с ума!
Опершись спиной о каменный стол, он усадил ее к себе на колени, помог обвить ногами его пояс и, сверкая глазами, в которых словно трескался лед скованных стужей горных рек, впился в ее губы безумным, исступленным поцелуем.
Он… он тоже тосковал по ней до безумия!
Его ладони скользнули под плащ, гладя ее тело снова и снова. Не отрываясь от ее губ, не останавливая рук, он чувствовал каждое движение ее гибкого стана, и сердце в его груди трепетало.
Она крепко обвила руками его шею; ее лицо пылало жаром, сердце колотилось как безумное. Собрав последние силы, она приподнялась и медленно опустилась на него.
Почувствовав, как его тело натянулось струной, увидев, как сузились от напряжения его веки и дрогнули губы, она облегченно выдохнула и плавно опустилась до самого конца, впуская его в себя без остатка.
Она чуть запрокинула подбородок; кончики пальцев впились в ткань его халата на плечах. Ноги мелко дрожали: это положение растягивало ее до предела, но душу затопило щемящее, согревающее тепло.
Это было упоение — столь безмерное, что к глазам подступали слезы.
Из всех мириадов вещей в Поднебесной ей по-настоящему был нужен лишь он один.
Она сжимала его так тесно, что перехватывало дыхание; кровь прилила к щекам. Припав к его шее, она слегка прикусила мочку его уха и дрожащим, просящим голосом пролепетала:
— Сделай же что-нибудь…
Он крепко держал ее за талию. От этих невольных спазмов ее тела он едва не терял рассудок, но держался из последних сил. Прищурив горящие глаза, он хрипло шепнул:
— И впрямь ничего не умеешь… — Он медленно поднялся на ноги, удерживая ее на весу: — Всему тебя нужно учить.
Она уткнулась лицом в изгиб его плеча, сделавшись покорной и тихой, словно котенок. Позволяя ему нести себя прочь из заснеженной пустоши, она ощущала каждое его неторопливое, твердое движение внутри и, задыхаясь от сладкой дрожи, вспыхнула:
— Говори что хочешь…
Ей было все равно.
Лишь бы он желал ее, лишь бы дарил это блаженство — большего ей не требовалось.
Укрыв ее наготу длинным плащом из журавлиного пера, он понес ее сквозь кружащийся снег, ускоряя шаг навстречу мерцающим огням дворцовых светильников. Минуя длинные галереи и бесчисленные двери, он не обращал ни малейшего внимания на остолбенелые взгляды слуг, встречавшихся на пути; его лицо было столь грозным и ледяным, что никто не посмел даже поднять глаз.
Она прятала лицо на его груди, впервые чувствуя, каким глубоким покоем веет от его защиты. Его несокрушимая сила и безжалостная мощь сейчас служили ей надежным щитом. Ей больше не нужно было тревожиться о делах страны или думать о будущем — оставалось лишь раствориться в мыслях о нем.
Раз уж судьба даровала им всего одну ночь — какая разница, насколько безумной будет эта вольность?
Кроме него, во всем мире не нашлось бы человека, способного закрыть ее от бурь. Она держала удар долгие годы, но в эту единственную ночь добровольно позволила себе стать слабой.
На лбу мужчины выступили крупные капли пота; напряжение дошло до предела, пальцы судорожно впивались в ее талию, почти проникая сквозь шелк.
Ударом ноги распахнув двери покоев, он шагнул внутрь и с грохотом захлопнул створку за собой.
В покое царило густое тепло; мерцали золотые свечи в алых оплетках, повсюду пламенел праздничный багрянец.
Плащ из журавлиных перьев соскользнул с ее плеч на ковер; разорванные одежды не могли скрыть сияющей наготы, в свете пламени ослеплявшей его до рези в глазах.
Он не сдержался и приник к ее губам, прерывисто шепнув:
— Держись крепче.
Не разрывая объятий, он подошел к кушетке у стены и медленно опустился на нее. Шумно переведя дух, он слегка приподнял ее за талию и вновь опустил на себя, наблюдая, как в ее затуманенных глазах колышется влажная дымка, и тихо выдохнул:
— Двигаться вот так… теперь поняла?
Она отвернула лицо, сгорая от смущения. Упираясь пальцами ног в шелковые подушки кушетки за его спиной, она судорожно обнимала его за плечи, прерывисто шепча:
— Это… слишком странно.
На его тонких губах мелькнула слабая, глухая усмешка; в горящем взгляде проступила непривычная мягкость. Его широкая ладонь медленно скользнула с ее талии ниже…
Ее глаза окончательно заволокло пеленой; внутри все горело от накатывающего жара, и смысл его слов ускользал от нее. Но едва она приоткрыла губы, как ее тело подалось в сторону: он перехватил ее ногу и уложил себе на плечо.
Она не успела вскрикнуть — он вошел в нее с неистовой силой, обрушивая толчки один за другим: быстрее, горячее, глубже, лишая ее памяти и дыхания.
Перед ее глазами оставался лишь темный огонь его взгляда; в сердце билось лишь его сокрушительное, дикое величие.
Она погрузилась в эту пучину без остатка; тело и душа вторили каждому его движению. Наслаждение накатывало тяжелыми сокрушительными волнами, лишая тело костей, заставляя судорожно сжиматься вокруг него, умоляя двигаться еще быстрее, еще безжалостнее.
Сдвинув брови, он неотрывно смотрел на нее горящим взглядом: чего бы она ни жаждала, он отдавал все сполна. Видеть, как ее лицо озаряется алым светом, чувствовать ее дрожь, слышать, как пересохшие губы прерывисто шепчут его имя, — от этого бушующее торжество в его груди грозило вырваться наружу.
Впервые в жизни он добровольно поставил чувства женщины выше собственных; одного ее наслаждения было довольно, чтобы насытить его душу.
Лишь теперь он понял, что плотская близость мужчины и женщины — это не просто слепая страсть и жажда обладания; истинное чувство способно превзойти любые радости плоти.
Она обнимала его сокровенным теплом, мягкая и податливая, идеально совпадая с каждым его движением.
Словно клинок и ножны — единственные во всем подлунном мире, созданные друг для друга от самого рождения.
В его сердце бушевало бескрайнее море чувств, вздымаясь неумолимыми волнами; безумно хотелось навсегда удержать ее возле себя, оградить от чужих похотливых взглядов и ни с кем не делить.
Ее стоны становились все громче; прерывистые вздохи слились в единую непрестанную песнь страсти. Наслаждение копилось пласт за пластом, грозя разрушить хрупкую грань рассудка.
Эти призывные вскрики распаляли его еще сильнее. Его движения становились мощнее и стремительнее, капли пота падали с висков на ее кожу, мокрые волосы разметались по плечам. Нависнув над ней, он целовал ее грудь, а рука скользила все ниже…
Она пронзительно вскрикнула, задрожав всем телом. Внутренняя судорога сжалась в единый слепящий миг, доведя его до предела.
Крепко стиснув зубы, он переждал бурю ее наслаждения, а затем резко отстранился, оставив семя снаружи.
Она бессильно замерла на кушетке, не имея сил пошевелить даже пальцем. Он поднялся, сбросил пропитанные потом одежды, вновь склонился над ней и бережно поднял на руки. Ступая босыми ногами по коврам, он обогнул расписную ширму в глубине зала и толкнул потайную дверь.
В лицо пахнуло влажным теплом; в воздухе поплыл дурманящий аромат благовоний.
Она с трудом приоткрыла глаза и едва слышно спросила:
— Куда мы идем?
Он промолчал. Лишь слегка коснулся губами ее губ и посмотрел в ее влажные глаза; в изломе его бровей шевельнулась тайная нежность.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
