— Прежде чем совать в рот всякую гадость, надо с профессорами советоваться! Накупили бесполезного мусора! — не унимался старик.
Да Цян смутился:
— Фу-цзун, я вовсе не хотел сгущать краски… Риск есть всегда, но это же не стопроцентный приговор. Игра на бирже тоже сопряжена с рисками, однако кто-то умудряется сорвать куш…
Фу Интао не слушал. Он продолжал желчно отчитывать молодежь с таким видом, словно дочь с зятем лично приставили нож к его горлу.
Цзян Аохан хранил гробовое молчание. Он молча смотрел, как Синъюэ сгребает в рюкзак разноцветные упаковки витаминов, даже не подумав помочь жене. Парень нервно крутил в пальцах смартфон: включал экран, снова блокировал, тщетно пытаясь поймать хоть одно деление сети. Без связи руки были связаны.
Спустя добрых полчаса Синъюэ заметила странное оцепенение мужа:
— Аохан, что с тобой? Голова кружится?
— Видимо, горняшка накрыла. Мутит немного, — глухо бросил он.
Глядя на кислую мину зятя, Ба Юнье победно осклабилась, подмигнув Дяо Чжо и Хэма.
Капитан ободряюще похлопал Да Цяна по плечу:
— Врачебный долг превыше всего.
Тот страдальчески схватился за живот:
— У меня желудок в узел завязался… Кто б меня самого вылечил?
Компания дружно поддержала товарища проверенным мужским арсеналом:
— Пей больше горячей воды! — выдала Ба Юнье.
— Ложись спать, само пройдет, — добавил Дяо Чжо.
— Спокойной ночи, чмоки-чмоки, — осклабился Дунбай.
— Пошли вон, сволочи! — взревел Да Цян под общий хохот.
За брезентовыми скатами палатки свирепел ледяной буран: шквальные порывы ветра швыряли в полотно пригоршни жесткой песчано-ледовой крупы, барабанившей с сухим шелестом. Некоторые туристы, не досмотрев фильм «Братство клинков», разошлись по спальникам; пара новичков, окончательно сломленных высотной головной болью, впотьмах паковала баулы, решив с первыми лучами солнца бежать вниз, в Голмуд.
Лу Цзяньи напомнил план на завтра: ранний выход на ледопад, отработка передвижения в жестких кошках и реальное ледолазание с ледорубами.
Да Цян с уважением повернулся к Ба Юнье:
— Ба-е, а какая у тебя максимальная высота за плечами?
— Шесть тысяч восемьсот семьдесят два метра, — не задумываясь отчеканила она.
Дунбай восхищенно сложил ладони в почтительном поклоне:
— Настоящая героиня поднебесных трасс!
— Кушать захочешь — и на Луну залезешь, — скромно отшутилась проводница. — Клиент платит — инструктор идет до конца.
Около одиннадцати ночи Ба Юнье юркнула в свою палатку, доставая из компрессионного мешка спальник. Снаружи послышался шорох гравия, полог откинулся — и внутрь протиснулся Дяо Чжо. В тусклом свете налобного фонаря его резкие черты лица и густая темная щетина казались отлитыми из бронзы. Тесная палатка с появлением рослого широкоплечего мужчины мгновенно уменьшилась вдвое, но воздух внутри словно нагрелся на пару градусов.
Девушка нарочито невозмутимо расправляла пух, не поднимая глаз:
— Только не говори, что бравый капитан спасателей боится ночевать в глуши один-одинешенек.
— Ба Юнье, из твоей пасти вовек доброго слова не дождешься, — процедил сквозь зубы Дяо Чжо, опустился на колени рядом с ней, властно сгреб в объятия и накрыл ее дерзкий рот глубоким, обжигающим поцелуем.
У Ба Юнье перехватило дыхание, но ядовитый язычок не унимался:
— А ты роди слоновую кость, докажи, что благородных кровей!
Капитан прикусил ее нижнюю губу: жесткая щетина обожгла чувствительную кожу подбородка. Вслед за острой болью накатила сладкая истома, соскользнув от губ по шее, заставляя тело трепетать.
Дяо Чжо ждал этой минуты с того самого мгновения, как увидел ее на базе Сидатань. Эта шальная дикарка въелась ему в душу. Его руки сжимали ее тонкую талию железным кольцом; каждый мускул звенел от накопившейся жажды. На высоте свыше пяти тысяч метров их дыхание сбивалось, сердце колотилось в ребра, словно на крутом подъеме.
Погасив фонарь, они забрались в один спальный мешок. Капитан прижался горячей грудью к ее спине, крепко обхватив за поясницу.
Спальник-кокон был рассчитан на одного: вдвоем они лежали вжавшись друг в друга так плотно, что невозможно было пошевелить ногой.
Ба Юнье прыснула в темноте:
— Первый раз в жизни делю спальник с мужиком.
— Разделить первый раз с мастером Ба — великая честь.
— Смотри-ка, у нашего сурового капитана, оказывается, пунктик на «первый раз»?
Дяо Чжо не повелся на подначку:
— Я тоже впервые делю спальник с женщиной.
— А до этого только с мужиками вповалку валялся?
Капитан шумно выдохнул ей в макушку: крыть было нечем.
Спустя секунду его губы чувствительно прихватили ее мочку уха:
— Ай! — Ба Юнье прижала ладонь к уху, вспомнив, как в Чангтане он закрыл ее своим телом от картечи браконьеров: — Слышь, командир… А когда ты понял, что запал на меня?
— Когда ты хладнокровно вскинула карабин и открыла огонь.
— Ха! Выходит, пуля пробила не колесо браконьерского джипа, а твое гранитное сердце?
— Ты у нас еще и поэтесса.
— Я просто клоню к тому, что каждой порядочной бабе полезно уметь метко стрелять: никогда не знаешь, в какой момент придется подстрелить собственного мужика.
Дяо Чжо усмехнулся в темноте:
— «Подстрелить» — в смысле уложить намертво?
— Если покорится — скрутить и захомутать. А если взбрыкнет — пустить в расход на месте, — осклабилась атаманша.
Она крутанулась в спальнике, задев его локтем под ребра. Капитан глухо крякнул от боли, но тут же перехватил ее руки, прижав к телу:
— Это первый раз, когда женщина ранит меня стрелой из засады.
— Разделить первый раз с капитаном Дяо — великая честь! — передразнила она его недавние слова.
Дяо Чжо лишь крепче прижал ее к себе.
Немного помолчав, девушка посерьезнела:
— Если этот прощелыга Аохан снова не выкинет фокус со своим тестем, послезавтра пойдем на штурм купола. На вершине мы долго не протянем, поиски термоса зависят от удачи… Но найти ту самую скалу со снимка Ба Сие для меня важнее золота. Поможешь?
— К чему эти церемонии?
— Просить о помощи надо с подобающим почтением.
— Мне не нужно твое почтение.
— А чего тебе надо?
— Мне нужна ты.
— Признайся: сохнешь по мне до беспамятства?
Капитан издал низкий гортанный звук, подтверждая очевидное.
Ба Юнье сладко зевнула:
— Ладно, не будем мучить спальник до утра. Пойду до ветру, а ты тащи свой мешок, ляжем по-человечески.
Ба Юнье выбралась из палатки на мороз, плотно запахнув ворот штурмовки. Над лагерем свистел пронизывающий куньлуньский ветер. Лагерь спал: лишь в паре палаток тускло мерцали огоньки фонарей, похожие на заблудившихся светлячков. Из-под камней то и дело мелькали юркие тени высокогорных пищух.
Проходя мимо соседнего брезентового купола, Ба Юнье окликнула:
— Хэма, ты чего полуночничаешь?
Внутри что-то глухо звякнуло, и запыхавшийся голос напарника выдал крайнее волнение:
— А?.. Ложусь уже! Ты чего по лагерю шастаешь?! Я… я видел, как Дяо Чжо к тебе полез!
— По нужде иду, любопытная ты варвара, — хмыкнула она, но улыбка мгновенно сползла с ее лица. Постояв с полминуты на ледяном ветру, она резко дернула молнию входа, просунув голову внутрь: — На дворе мороз трескучий, а ты сидишь столбом!
Хэма подскочил от неожиданности. Его спальник был расстелен, но сам толстяк сидел на нем по-турецки, вытянувшись в струнку, с пустыми руками и ошалелым взглядом.
— Ты чего застыл?
— Да пошла ты! Медитирую я, карму чищу! Не мешай просветлению! — замахал руками Хэма. — Иди к своему Дяо Чжо, не трать драгоценное время!
— Ну-ну, святой отец, не надорвись на аскезе, — Ба Юнье застегнула тент.
Убедившись, что напарница ушла, Хэма испуганно перевел дух, покосившись на вход с тяжелым вздохом.
Справив нужду за скальным выступом, Ба Юнье уже спешила обратно, как вдруг из-за крайней палатки донеслись глухие девичьи всхлипы. Голос принадлежал Фу Синъюэ:
— С самого детства я перед ним на цыпочках ходила… Зачем при всех унижать меня?! Разве я зла ему желаю?! Мы же сами эти витамины пили… А он орет, словно я убийца какая-то…
Ба Юнье навострила уши: обида за публичный нагоняй отца обожгла душу забитой девушки.
Рядом послышался мягкий, вкрадчивый голос Цзян Аохана:
— Ну полно, не плачь, родная… Была бы ты его родной дочерью — он бы никогда так с тобой не обошелся.
Ба Юнье замерла за валуном. Не родная дочь?!
— У тебя есть я, — шептал зять с проникновенной нежностью. — Мы с тобой самые близкие люди на свете, я всегда за тебя горой встану. Ты же знаешь его тяжелый, подозрительный нрав: и на службе всех гнобит, и дома покоя не дает. Вспомни, как он надо мной издевался, когда я за тобой ухаживал! Будто я из корысти к нему в семью лезу! А после смерти твоей мамы он меня вообще за человека не считает. Ради тебя я все сношу, потому что люблю и вижу, как тебе тяжело…
Синъюэ зашлась в беззвучных слезах:
— Я ведь не напрашивалась к нему в приемные дети! А он ведет себя так, словно я ему по гроб жизни обязана… Другие после свадьбы отдельно живут, а я осталась с родителями, чтоб ухаживать за стариками! Готовлю, убираю, обстирываю… Он приходит на все готовое — пожрал и ушел! А сегодня кричит, что я его отравить хочу!! Сердце разрывается…
— Бедный старик, он одинок и озлоблен на весь мир, — вздохнул Аохан. — Но ты помни главное: я всегда на твоей стороне, что бы ни случилось…
Ветер крепчал, ледяные порывы хлестали по лицу. Ба Юнье бесшумно скользнула в темноту, возвращаясь к себе.
Так вот оно что! Фу Синъюэ — не родная дочь Фу Интао, а приемная! Теперь встали на свои места и нестыковки в возрасте покойной матери, и холодная, почти брезгливая отчужденность старого босса по отношению к «дочери».
Если Цзян Аохан доведет свой зловещий план до конца и уберет тестя — наивная, затюканная Синъюэ окажется в полной власти этого волка в овечьей шкуре.
Но соваться с обвинениями без прямых улик было безумием: Аохан мгновенно выставит проводницу сумасшедшей сплетницей. «Надо выждать момент и поговорить с девчонкой с глазу на глаз», — решила Ба Юнье, ныряя в тепло своей палатки к ожидавшему ее Дяо Чжо.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
