— С повинной?! И этим, по-твоему, свершается возмездие?! Ты вообще мужик после этого или кто?! — взорвалась Ба Юнье. — Ты затирал мне, что звонок в полицию на время заморозит ситуацию и разведет их по углам, и я не стала вставать у тебя на пути. А теперь ты требуешь, чтобы я пошла к нему и приказала униженно ползти в наручниках на допрос?! Хрен тебе с маслом! С какой стати ты не требуешь чистосердечного признания от самого Хэ Чжэнжэня?! Если этот старый выродок до смерти боится открыть рот перед следователями, почему Лун-гэ должен сдаваться органам и мотать срок вместе с этой мразью?!
— То, что его удалось остановить один раз, не означает, что он не повторит попытку, — ровным тоном парировал Дяо Чжо. — Пока Лун-гэ остается в Пекине, трагедия неизбежна. Хэ Чжэнжэнь ответит за всё, но если он, осознав безвыходность положения, решит пойти ва-банк и нанесет упреждающий удар…
— Да не о чем мне с тобой разговаривать! — Ба Юнье со всей дури шарахнула ладонью по столешнице, так что молоденькая официантка неподалеку подскочила на месте и выронила стопку тарелок. — Если бы не Лун-гэ, эта девка Ба Юнье давно бы сгнила в подворотне мелкой уголовницей! То, что я сегодня иду ровной дорогой и честно зарабатываю на хлеб своими руками — это его школа и его заслуга! Если бы он полез на рожон ради наживы или дутой бандитской славы, я бы первая вместе с тобой костьми легла, полицию на него натравила! Но он пошел мстить за собственную жену! И знаешь, что это такое?! Это поступок настоящего, стопроцентного мужика! Я не стану лукавить: даже если он голыми руками свернет шею Хэ Чжэнжэню, я всё равно буду стоять за него горой!
— Я не позволю ему этого сделать, — отрезал Дяо Чжо. — Хэ Чжэнжэнь на текущий момент — единственный уцелевший свидетель и участник тех событий, знающий правду об аварии до мельчайших деталей. Он не должен умереть. По крайней мере, сейчас.
Ба Юнье тяжело дышала, с ненавистью глядя на него сверху вниз.
Дяо Чжо не отвел взгляда:
— Пока расследование не доведено до конца, смерть Хэ Чжэнжэня окончательно превратит трагедию на 72 поворотах реки Нуцзян в вечный глухой тупик. Каковы бы ни были его преступления, судить его обязаны следствие и суд. Даже если он заслуживает высшей меры, никто из нас не имеет права брать на себя роль палача.
— Прекрасно! Значит, сегодня ты без колебаний сдаешь ментам Лун-гэ, а завтра, если я тебе в чем-то не угожу, точно так же вызовешь наряд по мою душу?! Ах да, я ведь тоже вламывалась в квартиры тех хулиганов и вытрясала из них правду за шкирку! Что, не найди ты меня тогда вовремя, тоже побежал бы строчить донос в дежурную часть?! — Ба Юнье судорожно выдохнула, словно враз утратив всякое желание спорить. — Мы с тобой сделаны из абсолютно разного теста. Наконец-то маски сброшены. Раз наши дороги не сходятся — нам больше не по пути. Давай прямо здесь и…
Словно предчувствуя роковые слова, которые вот-вот сорвутся с ее губ, Дяо Чжо резко поднялся из-за стола:
— Ба Юнье, прекрати паясничать!
— Мы чужие люди. Чем раньше разбежимся…
Он властно перехватил ее за плечи:
— Возьми себя в руки!
— Да я в полном порядке! Спасибо за заботу! — Ба Юнье яростным движением сбросила его руки и в упор полоснула взглядом: — Ты и я — мы никогда не уживемся. С этого дня ступай своей широкой царской дорогой, а я пойду по своему шаткому бревну над пропастью1. В мою жизнь больше не лезь. Между нами всё кончено. Точка.
Бросив эту фразу, она круто развернулась на каблуках.
— Ба Юнье.
— Ой, ты еще что-то вякнуть хотел? — она обернулась через плечо с беззаботной, нарочито издевательской ухмылкой.
— Это слова, сказанные в запале. Я не принимаю их всерьез.
— А ты прими, — процедила она сквозь зубы. — Разошлись миром, и скатертью дорожка.
— Лун-гэ… — в прихожей пекинской квартиры неловкую тишину нарушил Хэма, почтительно и виновато склонив голову.
Лун-гэ едва заметно кивнул, словно перед ним стояло пустое место. Лицо Хэма пошло багровыми пятнами; не смея поднять глаза на бывшего командира, он бочком переступил порог и торопливо укрылся за широкой спиной Ли Хаочжана.
— Гражданин Жэньлун Дорджи, раз уж вы здесь, будьте добры проехать с нами в отделение, расписаться в протоколе и позвонить родственникам, — лейтенант полиции не собирался спускать дело на тормозах и жестом пригласил тибетца на выход.
— А-Лун, послушай старика, не горячись, поезжай и поговори с домашними по-человечески, — похлопал его по плечу Хэ Чжэнжэнь. Несмотря на то что с его промокших штанин всё еще предательски капало на паркет, тон профессора сочился менторской заботой умудренного жизнью наставника — актерское мастерство заслуживало высшей пробы. — Застолье мы в следующий раз обязательно повторим. Возвращайся домой, ну какие могут быть счеты между своими?
Лун-гэ молча скользнул взглядом по лицам патрульных и шагнул за порог. Хэма и Ли Хаочжан тут же юркнули в квартиру. Пропуская шефа вперед, Хэма подобострастно осклабился:
— Лун-гэ… передавай от меня нижайший поклон Ба-е…
Лун-гэ даже ухом не повел. Двери лифта захлопнулись.
В участке он поставил закорючку в бланке опроса, под бдительным оком дежурного для проформы набрал родителям пару дежурных фраз о здоровье и через приложение купил билет на вечерний рейс до Чэнду. Однако стоило ему выйти на крыльцо отделения и поймать такси якобы до аэропорта Столичный, как он тут же сдал электронный билет и приказал водителю разворачивать машину обратно в центр города.
И хотя первоначальный план возмездия сорвался из-за внезапного появления патруля, за несколько часов остывания рассудок взял верх над эмоциями. Лун-гэ осознал: за душой у Хэ Чжэнжэня кроются куда более чудовищные тайны, чем заурядная подоплека старой автокатастрофы. Этот клубок был неизмеримо важнее, и в него следовало вцепиться мертвой хваткой.
Он заглянул в первый попавшийся молл, приобрел комплект невзрачной одежды, абсолютно нетипичной для своего походного стиля, натянул кепку и снова залег на дно в окрестностях дома профессора.
«Со мной всё в порядке. На душе паршиво, какое-то время на связь выходить не буду. Пригляди за делами автоклуба «Сюнъин» и гостиниц».
Стоя за стойкой регистрации в гостинице «Дэцзи» в Лхасе, Ба Юнье только что оформила заезд новой группе туристов-пешеходников и с тяжелым сердцем в сотый раз перечитала вчерашнее короткое сообщение от шефа. Приезд полицейского наряда, похоже, сбил градус его ярости. Судя по тону, за решетку Лун-гэ не угодил, но квартиру Хэ Чжэнжэня покинуть ему всё же пришлось. Из-за сорвавшейся вендетты настроение у него было на нуле, и он, по всей видимости, рванул куда-то проветрить мозги.
Доставив коммерческую группу в Лхасу, Ба Юнье до старта следующего заезда по трассе Юньнань-Тибет временно осела в «Дэцзи», помогая по хозяйству и параллельно раскидывая по соцсетям объявления о наборе попутчиков на обратный рейс до Юньнани, чтобы отбить траты на бензин.
Приходилось признать: расчет Дяо Чжо оправдался с математической точностью. Сыграв на том, что Хэ Чжэнжэнь до полусмерти боится раскрыть карты перед органами, он вызовом наряда пресек кровопролитие и позволил Лун-гэ выйти сухим из воды. Но цена этого маневра оказалась чудовищной: они с Дяо Чжо разругались в пух и прах и разбежались.
Дяо Чжо всегда принадлежал к породе людей бескомпромиссных и внутренне независимых: сошлись так сошлись, не сошлись — разбежались. Он не стал бы ронять достоинство и ползать на коленях, вымаливая прощение у взбалмошной девчонки. Эмоциональный интеллект железобетонного технаря вкупе с привычкой геолога оперировать голыми фактами и логическими выкладками начисто лишали его умения утешать женщину.
Он так и не подтвердил ее заявление о расставании, но отношения — это не трудовой контракт, для их разрыва двустороннего согласия не требуется.
- «Ступай своей широкой царской дорогой, а я пойду по своему шаткому бревну» (Yángguān dào / Dúmù qiáo — 阳关道 / 独木桥) — классический китайский фразеологизм, означающий полный разрыв отношений и выбор диаметрально противоположных жизненных путей. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
