Цзи Чэнь негромко окликнул «Вэй Пин» и, подойдя ближе, сказал:
— Возможно, между тобой и шисюн есть какое-то недопонимание. Когда мы покинем тайное царство, вернись с нами в Цяньцюй.
Цзи Чэнь немного подумал и добавил:
— После твоего ухода шисюн постоянно учился готовить, и его лапша теперь вполне съедобна.
Вэй Чжэньюй замер, вспомнив, как Сун Сюнь готовил еду для отряда. Каждый раз тот накладывал ему самую большую порцию, но он съедал лишь пару кусков и отставлял еду в сторону.
Сун Цяньцзи умел лишь беспорядочно сыпать приправы в лапшу; сколько же раз ему пришлось тренироваться, чтобы добиться нормального вкуса?
— Я не вернусь с вами в Цяньцюй! Когда он выйдет, я должен буду объясниться с ним начистоту!
Когда Сун Цяньцзи выбрался из расщелины, Хуньдунь уже крепко спал. Протяжный храп эхом отдавался в утробе горы.
Во время боя он не использовал Меч без тени: на клинке осталась аура Сянь Цзяньчэня, а Хуньдунь был чувствителен к аурам и легко приходил в ярость.
Если бы Хуньдунь в приступе гнева взорвал себя, этого хватило бы, чтобы обрушить весь подземный дворец.
За время пребывания в тайном царстве он применил строй «Убиение дракона» против школы Хунхэ, потратил в ледяной пещере вещи, данные Сянь Цзяньчэнем, а «Картину весенних гор» и цитру «Семь совершенств» использовал для подавления Хуньдунь.
Он раскрывал козырь за козырем и получил ранения как от силы самовзрыва У Сяна, так и от использования цитры «Семь совершенств», в то время как враг всё ещё скрывал в тени неизвестное число своих воплощений.
Обещания между практиками человеческой расы часто сопровождались клятвами — подобно тому, как условием У Сяна было взаимно поклясться больше не направлять друг на друга мечи и копья1.
Только самые жестокие клятвы, караемые Небесным Дао, могли обеспечить взаимное доверие между людьми.
Однако этот Хуньдунь, хоть и понимал отчасти человеческую речь, был немного глуповат: ему не требовались ни клятвы, ни капли крови. Стоило Сун Цяньцзи сказать, что он вернется, как зверь поверил и со спокойной душой улегся спать.
Наевшись и напившись, он храпел в горе, где зимой было тепло, а летом прохладно, даже не задумываясь, может ли Сун Цяньцзи передумать.
— При жизни Сюэхэ-лаоцзу наверняка очень дорожил им, так же как я дорожу своим огородом, — Сун Цяньцзи обернулся и в последний раз взглянул на нефритовую табличку на шее Хуньдунь.
Свирепый зверь, признавший хозяина, даже если люди причиняли ему боль, всё равно с легкостью доверял им.
Сун Цяньцзи вышел из темной пещеры и вернулся на вершину горы.
Его встретили ликующие крики, подобные грохоту горных обвалов и морских приливов:
— Вышел! Победил Сун-ван из Цяньцюй!
— Правитель Цяньцюй доблестен и непобедим!
— Божественный правитель Сун!
Только что Сун Цяньцзи воздвиг гору, подавив свирепого зверя, и мелодией заставил снег пойти весенней ночью.
И хотя его одежды были изорваны, а сам он едва держался на ногах, в сердцах собравшихся практиков он оставался спасителем, сошедшим с небес.
Сун Цяньцзи начал спускаться с горы, внезапно почувствовав неловкость — словно на второй день после перерождения его вынесли на площадь внешних учеников и выставили на всеобщее обозрение.
Давление Хуньдунь едва уловимо сочилось наружу, окутывая всю «Картину весенних гор».
Ему не нужно было вывешивать огромный плакат «Внутри лютый зверь, не приближаться» — практики сами стали обходить гору стороной, оставляя предупреждающие знаки, чтобы последователи не подходили близко и не расставались с жизнью.
Едва спасшись из пасти зверя, всё еще чувствуя отголоски страха, практики отбросили вражду кланов и сект, вновь переживая момент единения.
Крики радости разливались морем, восторг накатывал волнами.
В этот самый миг внезапно произошло непредвиденное.
- Направлять друг на друга мечи и копья (兵戈相向, bīng gē xiāng xiàng) — вступать в открытое вооруженное столкновение, начинать войну. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
