«…Нельзя закрывать глаза на правду: в аэрокосмической сфере между нами и мировыми лидерами по-прежнему сохраняется внушительная дистанция. Иногда в беседах коллеги с горечью признают: мы отстаём минимум на тридцать-сорок лет.
Однако дистанция в тридцать-сорок лет вовсе не означает, что на её преодоление потребуются те же четыре десятилетия. В сокращении этого разрыва и заключается один из главных смыслов нашей с коллегами работы.
Ракеты-носители и пилотируемые программы мы уже сопоставили; завтра перейдём к исследованию дальнего космоса — это моя прямая специализация. И у американского «Вояджера», и у нашего лунохода «Юйту» есть свои удивительные, романтичные истории. Правда, судя по скорости работы почты, до Нового года это письмо дойти уже не успеет».
Во всех этих письмах почерк Юй Ту поначалу выглядел исключительно каллиграфичным, словно писавший намеренно обуздывал руку, стараясь выводить каждую черту как можно разборчивее. Но по мере того как мысль набирала ход, наружу прорывалась его истинная натура: штрихи становились стремительными, размашистыми, слегка небрежными. К этому абзацу перо летело по бумаге раскованно и властно, дыша внутренней силой и бескомпромиссной остротой.
Однако в самом конце, в финальной строчке письма, почерк снова стал безупречно ровным и осторожным. Словно человек, исписав страницы научными терминами, надолго отложил ручку, мучительно взвешивая каждое слово, прежде чем решиться вывести на бумаге:
«Цзинцзин, на Праздник весны ты вернёшься в Цзинши?»
Взгляд Цяо Цзинцзин застыл на этой строчке. Рука бессильно опустила лист на колени.
Часы в гостиной показывали три часа ночи.
Девять писем. Четыре часа непрерывного чтения. Теперь она досконально понимала, что такое первая космическая скорость, разбиралась в компоновке ракеты-носителя, знала назначение головного обтекателя и полезной нагрузки, видела реальное соотношение сил между космическими державами…
Вопросы, которые девочка-подросток когда-то вымучивала ночами, чтобы привлечь его внимание, наконец получили исчерпывающие, блестящие ответы.
Но вместе с этим запоздалым знанием на сердце обрушилась волна щемящей, невыносимой тоски и беззащитности.
Этой слабости не было в тот вечер, когда она с бесстрастным лицом вернулась в машину и велела шофёру жать на газ.
Её не было, когда Лин-цзе раз за разом заводила разговоры о Юй Ту.
Но сейчас, глухой ночью, когда детские вопросы наконец дождались своих ответов, эта горечь накрыла её с головой, сминая всю выстроенную защиту.
Она поднялась и подошла к панорамному окну.
Было слишком поздно.
Даже в сверкающем огнями Луцзяцзуй в этот час за стеклом расстилался непроглядный мрак, расчерченный лишь редкими светлячками запоздалых фонарей.
Это был самый роскошный и оживлённый район Шанхая, но во тьме ночи весь этот лоск лишь острее обнажал звенящее одиночество.
Юй Ту жил в этом же городе. Чувствовал ли он себя таким же одиноким? Вспоминал ли он о ней за эти долгие десять лет?
Наверное, да — в конце концов, её рекламные билборды смотрели на него на каждом перекрёстке.
Но это было совсем не то, как помнила его она.
Ей потребовались нечеловеческие силы, чтобы вычеркнуть его из сердца. Точно так же, как когда-то, узнав, что он встречается с другой, она стиснув зубы удаляла из архива диалогов строчку за строчкой, наивный вопрос за наивным вопросом.
Она удаляла их с такой яростной силой, что каждое слово намертво выжгло след в памяти.
Поэтому стоило взглянуть на первые строки писем, как она мгновенно поняла, на что именно он отвечает.
И Юй Ту наверняка знал, что она всё помнит. Именно поэтому его письма были столь прямыми: без предисловий, без неловких экивоков — сразу к сути.
Но какое право он имел поступать так жестоко?!
Зачем он этими подробными, нежными, заботливыми ответами вновь полоснул ножом по её едва затянувшейся ране?!
Она смахнула подступившие слёзы, вернулась к дивану и взяла смартфон.
Два месяца тишины отбросили диалог с ним далеко вниз списка Вэйсинь. Пришлось долго листать экран, прежде чем на глаза попалось знакомое имя. В истории чата последними висели сообщения двухмесячной давности, пришедшие в день шоу-матча: она спрашивала, пришёл ли он, а он коротко отвечал, что уже сидит в зале.
Как же это было тепло и просто — обычные повседневные реплики.
Ведь большего она никогда и не просила.
В глазах предательски защипало.
Сглотнув горький комок в горле, Цяо Цзинцзин опустила пальцы на экран и с ледяным спокойствием набрала ответ:
«Спасибо за твои ответы».
«Но».
«Для меня это больше не имеет смысла».
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.