Ша Тун ахнул и хлопнул себя по бедру:
— Да он, видно, жить надоело! — натянул шапку и, пригибаясь под ветром, побежал. Красный помпон на макушке подпрыгивал в снежной мгле, и вскоре он исчез за поворотом.
А седьмой ван тем временем, наигравшись с птицами, заметил, что сокольничего нет, и, не придавая значения, сам понёс клетку. Вошёл, улыбаясь:
— Деревце, гляди, жаворонок новый трюк выучил…
Он поднял глаза. Пусто.
— Куда это он подевался? Ночь на дворе… Неужто к двенадцатому зашёл? — пробормотал он и нахмурился. — Совсем стыд потеряли, два мужика, и без церемоний! Сколько раз говорил!
Он выскочил во двор и крикнул:
— На Цзинь! Где тебя носит?
Управляющий На Цзинь подбежал, запыхавшись:
— Господин, беда!
— Что ещё?
— Му Сяошу, этот сорванец, с ума сошёл! Сбежал! Двенадцатый ван уже повёл людей в горы искать!
— Что?! — лицо седьмого побагровело. — Я ему, значит, не угодил? Раб мой сбежал, а я узнаю последним? Это что за безобразие!
Он швырнул клетку, птица вспорхнула, а он, сверкая глазами, заорал:
— Ты что, ослеп? Стоишь тут, глаз мне мозолишь! Сейчас поздно, скоро труп искать придётся! Живо поднимай людей!
Голос его сорвался, На Цзинь съёжился и кинулся исполнять приказ. Седьмой стоял под мелким снегом, глядел на пустую клетку и бормотал:
— Му Сяошу, паршивец… Разве я к тебе плохо относился? А ты, как баба, сбежал, дрянь неблагодарная…
В горах, меж сугробов, тускло мерцал фонарь Чжугэ1. Сапоги скрипели по насту.
Вэнь Динъи шла, не чувствуя лица. Слёзы высохли, осталась пустота. Она спешила к стоянке аха. Пусть идти и через два хребта, ей всё равно. Пока она не увидит своими глазами, не поверит.
В памяти всплывали картины детства. Она была младшей, выросла у нянек, с родителями почти не знала близости, зато братья души в ней не чаяли. Они плели для неё кузнечиков из травы, приносили из дворцовых складов сладости, сами не пробуя. В тот злосчастный день старший обещал вылепить для неё глиняного кролика, да не успел. Тогда она плакала, но теперь поняла, что потеряла всё. Родные, как метеоры, мелькнули и исчезли. Порой ей кажется, были ли они вообще, или всё это сон длиною в жизнь?
Холод пробирал до костей, зубы стучали. Без надежды, без цели — ей уже всё равно. Ветер бил в лицо, снег с ветвей срывался комьями, вдали выли волки. Она крепче перехватила изогнутый нож на поясе: жизнь отдала бы не дрогнув. Осталось лишь одно — узнать правду. Если братья мертвы, пусть и она умрёт рядом.
А двенадцатый ван… Что он подумает, узнав, кто она? Простит ли? Ведь он приехал расследовать дело Вэнов, а теперь все свидетели мертвы. Не обратит ли он гнев на неё, дочь преступника? Она и сама уже не видит смысла скрываться. Стыд сорван, тайна раскрыта, как ей смотреть ему в глаза? Она хотела найти брата и отблагодарить, да не судьба. Осталось лишь сожаление. Она обманула его доверие, обманула Седьмого вана. Если Динъи погибнет в горах, пусть в следующей жизни отплатит им за добро.
Вьюга свистела, снег светился голубым отсветом. Каждый шаг проваливался по колено, сапоги промокли, пальцы онемели. Она свернулась, стараясь сохранить тепло, и шла, не разбирая дороги. Впереди смутно белела тропа, уходящая в темноту. Пусть даже следующий шаг был в пропасть, ей всё равно.
Вдруг за спиной послышались крики. Кто-то звал:
— Му Сяошу! Му Сяошу!
Голос тянулся, будто в обряде призыва души. Она сперва решила, что ей мерещится, но потом различила ясно, что ищут её.
Слёзы вновь навернулись. Значит, не оставили… Но как теперь показаться им на глаза?
У дороги стояла копна сена. Она откинула верхний слой, замела следы и, пригнувшись, спряталась внутри. Сквозь щели она наблюдала. Мимо прошли люди в чёрных сапогах, факелы шипели в снегу.
— Только что мелькнула тень, — сказал кто-то. — Куда подевалась?
Хунцэ вышел в свет факелов, осмотрелся и велел:
— Не стойте, идите дальше.
Когда люди скрылись, он остановился и тихо повернул к стогу.
- Фонарь Чжугэ (诸葛灯, zhūgě dēng) — традиционный китайский масляный или спиртовой светильник особой конструкции, приписываемый легендарному стратегу эпохи Троецарствия Чжугэ Ляну. ↩︎
