В пятый месяц кузнечики двигают лапками, в шестой месяц саранча-шацзи вибрирует крыльями, в седьмой они в полях, а почтительный сын отправляется в далекий путь в рядах армии.
В караване торговцев-ху, который вел Кан Суми, людей было еще больше, а если прибавить к ним двадцать с лишним высоких и сильных верблюдов, ослов и лошадей, а также тюки с шелком и ценными товарами, то объединенный отряд представлял собой весьма внушительную силу на торговом пути в Сиюй. При таком размахе, под защитой официальных стягов-хоругвей и солдат, открыто вооруженных длинными копьями и одетых в мягкие доспехи, мелкие разбойники не смели и помышлять о нападении на них — по крайней мере, на землях к югу от Ганьчжоу, надежно контролируемых Тан.
Ли Юаньгуй отчетливо представлял себе весь предстоящий путь. Перед отъездом он специально велел людям из Бинбу скопировать карту местности от Чанъаня до Сиюя и многократно изучал ее, заучивая наизусть. Им предстояло следовать по сравнительно процветающему тракту через Гуаньчжун, проезжая Синпин, Угун, Фуфэн, Лунчжоу, Циньчжоу, Вэйчжоу, Линьчжоу, Лянчжоу, Ланьчжоу, Ганьчжоу, Сучжоу и Гуачжоу; затем выйти за заставу Юймэнь, пересечь пустыни Мохэяньци (ныне Гашунская Гоби) и Дахуань гуймэйци (ныне пустыня Кумтаг), и наконец повернуть на юго-запад к Гаочан. Если дорога будет мирной, благополучной и беспрепятственной, то, вероятно… они доберутся месяца за три?
Отправились они слишком рано и поспешно, и на самом деле многие приготовления были недостаточными. Оставалось лишь надеяться, что они не собьются с пути и не умрут от голода, не замерзнут ночью, не испекутся в полдень, не будут растерзаны дикими зверями в пустоши, не падут от мечей разбойников за пределами гарнизонов и не будут сожжены заживо ванами и каганами иноземных племен…
И это не было самозапугиванием — Кан Суми, неизменно ехавший рядом, повторял эти слова уже сотни раз, хотя на лице старого шанху всегда играла улыбка, а выражение его глаз никак не вязалось со смыслом сказанного. Как говорил сам Кан-сабо, с тех пор как он начал помнить себя, он скитался с родителями по этим перекрещивающимся торговым путям и лично пережил все вышеупомянутые невзгоды; просто ему везло, и всякий раз он чудом спасался.
А если бы хоть раз не удалось спастись? В этом тоже не было бы ничего особенного — он просто превратился бы в скелет, полузасыпанный песком, а на его место выдвинулись бы более удачливые Ань-сабао, Хэ-сабао или Ши-сабао, которые сколотили бы огромное состояние, стали бы предводителями ху на торговых путях и начали бы опрокидывать облака и поворачивать дождь в странах Срединного государства, Сиюя и за пределами Цунлина. Человеческая жизнь предопределена небом, а богатство и знатность ищутся в опасности — не стоит думать слишком много.
Несмотря на эти утешения, Ли Юаньгуй никак не мог разогнать тоску в душе. Он знал, что по законам этих шанху его истинный статус был весьма близок к… положению раба Кан Суми.
Долговая расписка на пятьдесят тысяч отрезов шелка, написанная его собственной рукой и скрепленная отпечатком пальца, до сих пор находилась у Кан Суми. За такой огромный долг даже в Ханьди кредитор имел право подать в суд, и у должника практически не оставалось иного пути, кроме как добровольно продать себя в рабство в счет уплаты. Тем более шанху относились к долговым обязательствам и отношениям господина и раба еще серьезнее и строже; если бы Кан Суми не опасался его статуса циньвана императорской крови и не смел действовать опрометчиво, то не было бы преувеличением, если бы сейчас его вели на железной цепи, надетой на шею.
На самом деле, если бы они отправились в путь всего на месяц-другой позже, у него была бы возможность выкупить ту расписку. Через пару месяцев выбранный и обученный им «внук вана Туюйхунь Мужун Нохэбо» уже мог бы закончить обучение, и Ли Юаньгуй представил бы его перед троном, чтобы тот коленопреклоненно поблагодарил за милость Тянь-кэханя, а сам Ли Юаньгуй заодно поблагодарил бы брата-императора за щедрое пожалование тридцати тысяч отрезов шелка.
При посредничестве Ци-го-гуна Чансунь Уцзи он снова встретился со специальным посланником Мужун Шуня и договорился с ним о деталях создания «ложного внука вана», что оказалось не так уж трудно. Хотя ни один из них не высказался прямо, оба понимали друг друга без слов. Посланник тоже знал о переменах в военном и политическом руководстве Туюйхуня и желал вернуть «законного сына Мужун Шуня» на родину для наследования каганского престола даже сильнее, чем Ли Юаньгуй. Они лишь обсудили, как примерно должен выглядеть внук вана Нохэбо, какими знаниями обладать, как себя вести и какие памятные знаки раздобыть, чтобы заставить весь Туюйхунь поверить и подчиниться; беседа прошла в полном согласии и завершилась к взаимному удовольствию.
Выбрать ложного внука вана из числа воинов туньин было гораздо сложнее, и на эту суету ушла большая часть времени перед отъездом. В конце концов, по рекомендации Ян Синьчжи, они выбрали одного оставшегося сиротой потомка юаньцун из земель к северу от реки Вэй по имени Чжоу Шиэр. Он подходил по возрасту, обладал крепким телосложением и грубоватыми чертами лица, да и сам после некоторых уговоров согласился отправиться за заставу, чтобы стать ваном. Была лишь одна беда: юноша оказался не слишком сообразительным, медленно учился новому, все забывал и путал, заставляя Ли Юаньгуя и остальных ежедневно топать ногами в нетерпении.
Когда миновали «семь седьмиц» со смерти Тайшан-хуана и траурные дела начали понемногу отходить на второй план, Тяньцзы, ввиду спешности военных дел на северо-западе, приказал Ли Юаньгую первому отправляться в Гаочан, пообещав, что чаотин чуть позже издаст официальный указ. У Ли Юаньгуя не было иного выбора, кроме как поручить обучение внука вана Туюйхуня третьему фума Чай Шао — фума Чай был в добрых отношениях с Кан Суми, хорошо знал обычаи иноземцев, а его сын и дочь могли помочь с делами, так что не найти было человека более подходящего. Чай Шао, все еще испытывая благодарность к Ли Юаньгую за то, что тот помог устроить «подношение траурных соболезнований девятью ванами», охотно согласился и велел ему ни о чем не беспокоиться.
Так перед самым отъездом у Ли Юаньгуя осталось лишь одно неисполненное желание.
Он несколько раз наведывался в усадьбу Вэй Чжэна в квартале Юнсин под предлогом того, чтобы поздравить шичжуна Вэя с рождением сына-цилиня, или же желая навестить цзайсяна Вэя, чтобы расспросить о делах на северо-западе, но ни разу не смог переступить порог. Привратник дома Вэй, очевидно, получил строгий приказ от хозяина и каждый раз прямо преграждал путь выезду У-вана, даже не докладывая о его прибытии.
Ли Юаньгуй обсуждал с Ян Синьчжи, не стоит ли им снова провернуть штуку с ночным лазаньем через стену, чтобы тайно пробраться в дом Вэй и повидаться с дочерью хозяина, но в конце концов кучжэнь отговорили его от этой мысли, нарушающей правила приличия. Он до сих пор не оставил надежды и все еще мечтал о возможности сочетаться с Вэй Шубинь законным браком, поэтому ему не следовало еще больше усугублять неприязнь ее отца. Не найдя иного выхода, он почтительно написал длинное письмо с обетами гор и морей1 и уверениями, что воля его непоколебима, приложил к нему памятный подарок и передал через Чай Инло, чтобы та вручила все Вэй Шубинь.
Именно этот подарок все и испортил… Теперь в руках Кан Суми была не только долговая расписка Ли Юаньгуя на пятьдесят тысяч отрезов шелка, но и тайна, от которой зависела его жизнь. Это знание тяготело над У-ваном Великой Тан, лишая его смелости на опрометчивые поступки, и потому он смотрел на старого шанху взглядом, полным горечи.
Подарком, приложенным к любовному письму для Вэй Шубинь, была изящная позолоченная серебряная ажурная сумочка-курильница с узором из переплетающихся ветвей, которую можно было носить на поясе или подвешивать к углу полога. Внутри находился лоток для благовоний с особым механизмом: как бы шар ни вращался, лоток не переворачивался, и можно было не бояться, что горящие угли рассыплются и вызовут пожар. Сама сумочка, разумеется, была драгоценной вещью из дворцового обихода — наградой, которую он получил в прошлом году после того, как занял первое место в стрельбе из лука на праздник Чжунъян. Но еще больше он дорожил маленькой шкатулкой с гранулами благовоний, которую отправил вместе с серебряным шаром.
Это была последняя коробочка дворцовых благовоний, смешанных руками его матери.
Он разделил содержимое на две части: одну отправил возлюбленной, а вторую, вместе с другими ценными и приличными вещами, оставил в качестве приданого для своей единоутробной семнадцатой сестры. Его сестра должна была официально выйти замуж за Пэй Люйши через три года, и он не был уверен, сможет ли к тому времени вернуться в Чанъань, поэтому счел правильным подготовиться заранее.
Ради этого приданого он велел пригласить во дворец Даань няню Лю-нянцзы, которая все это время оставалась в заднем дворе Личжэна, присматривая за его сестрой. Когда Лю-нянцзы, получив дозволение, прибыла во двор Семнадцати ванов, они долго со вздохами оплакивали прошлое, после чего циньван велел слугам принести заготовленные вещи и подробно все объяснил. Было уже поздно, и Лю-нянцзы пришлось остаться на ночлег в доме У-вана, чтобы вернуться во дворец Личжэн на следующий день… И тогда он спросил.
Отослав всех прочь и убедившись, что поблизости нет третьей пары ушей, способной их услышать, Ли Юаньгуй обратился к своей няне, Лю-нянцзы, которая еще до его рождения вместе с его матерью Чжан-мэйжэнь служила Инь-дэфэй:
— Кто же на самом деле мой родной отец?
- Обеты гор и морей (山盟海誓, shān méng hǎi shì) — торжественные и нерушимые клятвы в вечной любви. ↩︎
