Хуан Цзыся прямо посмотрела на него и медленно спросила:
— Гунгун считает, что раз есть белая бумага и чёрная тушь, и всё решено окончательно, то скрытая за мазней правда никогда не увидит свет, поэтому вы так непоколебимы, верно?
Когда она сказала это, Ли Шубай вдруг слегка повернул голову, глядя за пределы зала, словно что-то услышал, но, видимо, звук был неясным, и он снова отвернулся.
Ван Юнь изначально должен был по приказу пристально следить за ним, но сейчас он слушал, как Хуан Цзыся разбирает дело; лучи восходящего солнца падали на неё сквозь оконные рамы, и темно-синее одеяние вместе с чёрной шапочкой подчёркивали её кожу, которая в солнечном свете казалась белой как яшма и совершенно прозрачной. Он на мгновение забылся и даже перестал следить за Ли Шубаем, сосредоточенно внимая словам Хуан Цзыся.
Ван Цзунши, задрав голову, равнодушно отозвался:
— Что значит «скрытая за мазней правда»? Факты таковы, зачем мне говорить лишнее?
— Однако знает ли Ван-гунгун, что в книгах из чужеземных стран сказано: если смешать сок болина со старинным опиумом, тяньсян-цао и прочим, можно слой за слоем снимать тушь? Если смочить бумагу этим составом, можно снять поверхностный слой и явить то, что находится под ним… — Хуан Цзыся снова наклонилась, достала из короба бумажный свиток и развернула его перед внезапно застывшим Ван Цзунши.
На жёлтой конопляной бумаге чётко проступили иероглифы; даже император, который всё это время бессильно опирался на императрицу Ван, внезапно широко раскрыл глаза, и его дыхание участилось.
Слова на бумаге были разделены на три части — из-за того, что писавший был крайне слаб, а его запястье дрожало и опускалось, они казались прерывистыми. Но хотя почерк был небрежным, а штрихи бессильными, можно было ясно разобрать написанное в этих трёх частях:
«Долго внимал велениям Небес, ныне должен к ним возвратиться.
Куй-ван, Мы любим его и не отпускаем от Себя, остротой ума он подобен Тай-цзуну, ныне вверяем ему алтари земли и злаков1.
Ван Гуйчан пусть помогает. Воля Императора».
Лицо Ван Цзунши резко изменилось, холодная надменность мгновенно исчезла, и он невольно отступил на шаг. Стоявший позади него Ван Юнь в оцепенении взирал на эту старую жёлтую бумагу; он понимал смысл написанных слов, но от сильнейшего потрясения не знал, что предпринять.
Императрица Ван резко вскочила, но тут же снова опустилась на колени, полуподдерживая и обнимая императора; её грудь часто вздымалась, но она не могла вымолвить ни слова.
Хуан Цзыся подошла к ступеням даньби, поднесла это собственноручное письмо покойного императора к глазам нынешнего государя и медленно проговорила:
— Позвольте Цзыся предположить, что же на самом деле случилось в ту ночь, когда скончался покойный император. Ван-гунгун приложил много усилий ради восшествия государя на престол и подготовил два пути. Один — маленькая красная рыбка, другой — монах Мушань. Ван-гунгун ещё во время приёма лекарств давал покойному императору проглотить икринки рыбы Агашэни и, рассчитав время вылупления, велел Чжан Вэйи силой игл пробудить Его Величество, пребывавшего в забытьи много дней, чтобы настоятель Мушань склонил императора составить указ о передаче трона Юнь-вану. Но вы не ожидали, что Его Величество из-за тяжёлой болезни станет харкать кровью, и маленькая рыбка выйдет вместе с ней, не успев подействовать. А монах Мушань, по-видимому, смог лишь после составления указа взять под контроль сознание присутствовавшей там Чэнь-тайфэй, чтобы тайна не просочилась наружу… Не знаю, верно ли моё предположение?
В зале Ханьюань, у подножия и на вершине ступеней даньби, воцарилась мёртвая тишина.
Император и Ван Цзунши лишь стискивали зубы и молчали — они не признавали, но и не опровергали сказанное.
Хуан Цзыся почувствовала прилив головокружения и слабости. Такая великая тайна была только что раскрыта её словами, и ей казалось, будто она уже видит миг, когда на её голову опустятся мечи и топоры. Однако она сделала глубокий вдох и, через силу поддерживая себя, продолжила:
— Однако оставленный покойным императором указ, его предсмертная воля и министры, которым он вверил наследника, — в итоге ничего из этого не сработало. После его кончины указ был уничтожен, знавшая последнюю волю тайфэй доведена до безумия, Ван Гуйчан убит, а трон Куй-вана захвачен. И до сегодняшнего дня, когда государь пожаловал чашу с отравленным вином, вы хотите лишить Куй-вана даже права просто жить на этом свете!
Император уставился на старое письмо отца-императора, мышцы на его лице задергались; багрово-синий цвет лица в сочетании с подёргивающейся кожей выглядел неописуемо пугающе. Он долго смотрел на него, прежде чем снова закрыть глаза, откинуться на спинку ложа позади себя и тихо рассмеяться:
— Ван Цзунши, Я давно говорил, что нужно было просто разорвать и сжечь… кто бы посмел доискиваться, куда делось написанное отцом-императором перед смертью? Или же пустить огонь в тот дом Чжанов… сжечь вместе с этой вещью, и делу конец… А ты всё считал, что он ещё пригодится, и не желал наносить удар!
— Подданный не смеет поверить… это невозможно! — низким голосом прорычал Ван Цзунши. — Как в подлунном мире может существовать такой способ, чтобы разделить два слоя туши и восстановить скрытые под ними знаки?!
— Ван-гунгун, мир велик, и в нём нет ничего невозможного, вы слишком доверились собственному кругозору, — сказала Хуан Цзыся и легко вздохнула. — Только Чэнь-тайфэй была слишком жалка. В ту ночь она прислуживала государю в зале и наверняка узнала об этом деле, поэтому монах Мушань применил к ней искусство захвата души: сначала она вышла и даровала указ Чжан Вэйи, а затем впала в безумие, лишь на краткий миг приходя в сознание, чтобы оставить предостережение Э-вану. Жаль только, что это привело к обратному результату!
— Она ещё и приходила в себя? — на лице Ван Цзунши появилась горькая усмешка, он спросил: — И что же она сделала?
Хуан Цзыся глубоко вздохнула, медленно свернула свиток жёлтой конопляной бумаги в руках и сказала:
— Тайфэй оставила Э-вану рисунок с пятнами, который почти не отличался от замазанного предсмертного указа — должно быть, это был самый глубокий образ в её мозгу перед тем, как она погрузилась в безумие. Хотя она была безумна, из-за того указа она всё равно считала, что Куй-ван будет бороться за престол, поэтому и напоминала Э-вану держаться подальше от Куй-вана, боясь, что тот будет втянут в придворную борьбу. Но она не ожидала, что Э-ван воспримет эти слова как обвинение матери против Куй-вана, к тому же он сам действительно любил женщину старше себя, и это ещё больше укрепило в нём подозрительность и ненависть к Куй-вану. Впав в безумие, он только и делал, что зацикливался на ложных идеях, не обращая внимания на нелепости, и до самой смерти так и не прозрел.
Император уставился на неё, в его горле раздалось хрипение, но он так и не смог заговорить. Ван Цзунши равнодушно и холодно усмехнулся:
— Теперь, когда Э-ван уже скончался, всё сказанное тобой — лишь догадки. И что же ты хочешь сделать теперь, принеся предсмертный указ покойного государя более чем десятилетней давности? Ныне Поднебесная уже принадлежит Его Величеству, неужели… Куй-ван всё ещё думает, что сможет поднять большую волну?
— У младшего брата-подданного нет никаких просьб, просто государь слишком сильно остерегается меня, — Ли Шубай стоял прямо под ступенями, подняв голову и безучастно произнося: — С тех пор как младший брат подавил мятеж в Сюйчжоу, государь желал использовать меня для подавления Ван-гунгуна, и в то же время боялся, что у младшего брата возникнут иные мысли, сотворив с телом подданного множество странных и коварных вещей… В этом действительно не было необходимости.
Император лишь холодно усмехнулся и, опираясь на Императрицу Ван, медленно сел, прислонившись к ложу, храня молчание.
— То, что Ваше Величество расставил людей подле младшего брата-подданного и в каждый момент следит за моими движениями — пусть так, но зачем было ещё жаловать странное заклятие, заставляя каждое мгновение жить в страхе и тревоге, не ведая покоя?
- Алтари земли и злаков (社稷, shè jì) — символ государственной власти и самой страны. ↩︎
