Пока она размышляла, перед глазами вдруг потемнело, и изящная фигура, обогнув ширму на каменных подставках-барабанах, попала в поле зрения.
Гу Чанцзинь поднял взгляд и услышал, как сяонянцзы рядом мягко спросила:
— Как себя чувствует ланцзюнь?
Гу Чанцзинь, который мог только лежать и двигать лишь глазами и головой, немного помедлил и медленно произнес:
— Неплохо, фужэнь не стоит беспокоиться.
Жун Шу, конечно же, не беспокоилась.
Медицинское искусство главного лекаря Суня, присланного из Императорской больницы, было действительно выдающимся. В прошлой жизни Гу Чанцзинь плотно стиснул зубы, и влить лекарство было невозможно, но стоило лекарю Суню сделать несколько уколов иглами, как Гу Чанцзинь разжал челюсти.
Глядя на это, Чан Цзи пришёл в восторг и всячески лебезил и угождал, желая научиться этой технике иглоукалывания. Но главный лекарь Сунь сказал, что этой технике сложно обучиться и применять ее часто нельзя, поэтому наотрез отказался учить.
Главный лекарь Сунь ставил иглы Гу Чанцзиню утром и вечером, и, прожив во дворе Сунсы меньше семи дней, Гу Чанцзинь уже смог встать с постели.
— Я слышала, что главный лекарь Сунь получил императорский указ остаться в поместье, чтобы ухаживать за ланцзюнем, поэтому велела прибрать комнату Чан Цзи и Хэн Пина и уступить ее лекарю Суню. Им двоим временно придётся потесниться в задних комнатах.
Флигель у ворот, где жили Чан Цзи и Хэн Пин, был обращён на север и граничил с переулком Утун. Там было темно и шумно, и поселить там Сунь Даопина пришлось от безысходности.
В Гуфу и вправду было слишком мало мест, пригодных для жилья.
В своё время, пытаясь подобрать жильё поудобнее для Чжан-мамы и остальных, она перебирала варианты, но так и не нашла ничего по душе. В конце концов, пришлось отгородить восточную боковую комнату во дворе Сунсы, только так и удалось решить проблему.
К счастью, Сунь Даопин оказался непривередливым: где поселили, там и жил, не высказав ни единой жалобы.
Подумав об этом, Жун Шу невольно вспомнила и о себе.
Во дворе Сунсы, помимо главного дома, жить можно было только в восточной и западной боковых комнатах.
В восточной комнате сейчас жили трое во главе с Чжан-мамой, а западная была забита вещами так, что и кровать поставить негде. В кабинете имелась небольшая кушетка, на которой можно было бы спать, но там Гу Чанцзинь работал и писал доклады, и посторонних туда обычно не пускали.
Получалось, что Жун Шу и Гу Чанцзиню оставалось только спать в одной комнате.
В прошлой жизни, чтобы лучше ухаживать за Гу Чанцзинем, она, разумеется, делила с ним ложе.
Но сейчас в том, чтобы делить ложе и подушку, не было никакой необходимости. Ему это не нравилось, да и она не желала.
В комнате, кроме кровати с пологом, на которой спал Гу Чанцзинь, у окна стояла кушетка; на ней тоже можно было спать, хотя и не слишком удобно.
Приходилось действовать по обстоятельствам, и выбирать Жун Шу сейчас не приходилось. Поразмыслив немного, она предложила Гу Чанцзиню:
— Ланцзюнь сейчас ранен, а я сплю беспокойно. Эти несколько дней я буду ночевать на кушетке.
Спит беспокойно.
Гу Чанцзинь скосил на неё глаза.
И во сне, и в день их свадьбы эта девушка спала на редкость смирно. В какой позе засыпала, в такой и просыпалась, и это вовсе не походило на то, что она называла «сплю беспокойно».
Но раз уж Жун Шу сама предложила не делить с ним ложе, Гу Чанцзинь, разумеется, не стал отказываться и даже с облегчением выдохнул.
— Пусть будет так, как решила фужэнь, — произнёс он.
Сказав это, он замолчал.
Жун Шу тоже нечего было сказать, и во внутренней комнате повисла тишина, в которой было бы слышно даже упавшую иглу.
Снаружи уже стемнело. Хотя после полудня Жун Шу и перекусила парой пирожных, но после того, как принесли Гу Чанцзиня, было много хлопот, так что теперь желудок у нее был пуст, и голод давал о себе знать.
Стоило ей почувствовать голод, как в полной тишине раздалось громкое урчание в животе.
Жун Шу замерла, коснулась живота и машинально произнесла:
— Это не я.
Когда она говорила это, её подведенные брови приподнялись, а длинные «персиковые глаза» округлились, что придало ей необъяснимо очаровательный вид.
Это мало походило на ее привычный, мягкий и сдержанный облик, скорее напоминало её пьяную во сне.
Гу Чанцзинь опустил глаза, его тонкие губы дрогнули, и он произнес:
— Это я.
На самом деле, едва слова слетели с губ, Жун Шу поняла, что урчало в животе у Гу-дажэня. Впрочем, винить его было не в чем. Он весь день ни крошки в рот не брал, только выпил две чашки лекарства, как тут не проголодаться?
Обычный человек в такой ситуации почувствовал бы хоть какую-то неловкость.
Но Жун Шу слишком хорошо знала характер Гу Чанцзиня, а именно непоколебимый, словно скала. На его лице редко можно было увидеть смущение, растерянность или печаль.
