Чан Цзи отхлебнул горячего отвара и спросил:
— Что случилось? В прошлые дни ты глотал как волк и тигр, готовый съесть штук десять-восемь за один присест, почему же сегодня не ешь?
— Когда я уходил из переулка Хэцзин, Лю-гунгун прислал людей с двумя коробками только что приготовленных на пару сладостей, сказал, что мне пришлось нелегко в эти дни.
Лю-гунгун, о котором говорил Хэн Пин, был не кто иной, как Лю Юань, приёмный сын Ян Сюя.
Этот Лю-гунгун ныне занимал должность левого казначея в Юймацзяне и служил под началом чжанъинь-тайцзянь Гуй Чжуна.
Гуй Чжун, как и Ян Сюй, был приёмным сыном главного чжанъиня Сылицзяня Пэй Шуньняня, только вот Гуй Чжун не пользовался благосклонностью Пэй Шуньняня. Когда Ян Сюй стал тиду Дунчана, того сослали в Юймацзянь.
В то время Юймацзянь был всего лишь Юймасы, ведал императорскими конюшнями и лошадьми и ещё не входил в число двенадцати управлений Внутреннего двора.
Но Гуй Чжуну повезло. В тот год, когда он попал в Юймасы, Император Цзяю повысил Юймасы до статуса Юймацзяня. Кроме того, он отобрал крепких мужчин из караулов разных земель и сформировал два отряда запретных войск, передав их под начало Юймацзяня, чтобы те тренировались под руководством тиду Юймацзяня.
Таким образом, Юймацзянь получил военную власть и стал «малым Бинбу» во Внутреннем дворе.
Власть в руках Гуй Чжуна, естественно, не шла ни в какое сравнение с властью Ян Сюя, занимавшего пост глава Дунчана. Но Ян Сюй привык к осторожности, поэтому перевёл своего доверенного человека Лю Юаня из Ююнцзяня в Юймацзянь, чтобы тот неотрывно следил за каждым шагом Гуй Чжуна.
У Лю Юаня была частная резиденция в переулке Хэцзин, и Хэн Пин все эти дни следил за ним.
Стоило Хэн Пину договорить, как Чан Цзи округлил глаза и, глядя на пустые руки Хэн Пина, сказал:
— Ты что, съел сладости, которые дал этот человек? Не боялся, что отравят?
Хэн Пин с каменным лицом ответил:
— Ему нужно, чтобы я передал слова хозяину, как он посмеет меня отравить?
Чан Цзи поперхнулся, повращал глазами и с любопытством спросил:
— А что за сладости он дал? Как на вкус?
Хэн Пин с явным отвращением взглянул на Чан Цзи и сказал:
— Я пошёл вздремну.
Чан Цзи мельком глянул на красные прожилки в его глазах и махнул рукой:
— Иди-иди, хозяин сказал, что с сегодняшнего дня тебе не нужно больше следить за тем человеком. Раз уж он прислал тебе сладости, то, должно быть, тоже знал, что сегодня твой последний день слежки.
Яростно откусив кусок лепёшки с ослиным мясом, он прищурился и произнёс:
— А он умный человек.
……
Лю Юань передал Гу Чанцзиню лишь одну фразу:
«Раз Гу-дажэню нужна жизнь Сюй Ли-эр, то я уступаю её Гу-дажэню».
Вечером, когда Гу Чанцзинь закончил смену, выслушав переданные Хэн Пином слова, он и бровью не повёл и лишь равнодушно кивнул:
— За Лю Юанем больше следить не нужно. Когда придёт время, он сам меня найдёт.
Чан Цзи с любопытством спросил:
— Раз тот Лю-гунгун знал, что Хэн Пин следит за ним, почему же он ничуть не разозлился? И ещё, вчерашний убийца ведь был его человеком?
Лю Юань раньше был Чжанъинь-тайцзянем в Юйюнцзяне. Император Цзяю любит благовония из амбры, а Юйюнцзянь отвечает за вещи, которыми пользуется император. Каждый день маленькие евнухи из Юйюнцзяня доставляют амбру во дворец Цяньцин.
Со временем маленькие евнухи, служащие там, более-менее пропитываются этим ароматом.
Хозяин велел не проверять дома в Шанцзине, где используют амбру. Должно быть, он догадался, что убийца был из Ююнцзяня.
В такой критический момент намеренно позволить Сюй Ли-эр повеситься, да ещё и подделать кровавое письмо, чтобы разжечь в народе ненависть к Ян Сюю и Дунчану.
Как ни посмотри, похоже, у него с Ян Сюем глубокая вражда и великая ненависть!
А ведь в лицо называет его «приёмным отцом» так ласково. Эти евнухи и впрямь все как один, недобрые люди.
— Этот человек сейчас самый любимый приемный сын Ян Сюя. Если Ян Сюй сможет благополучно унаследовать мантию главного чжанъиня и возглавить Сылицзянь, то и он, естественно, вознесётся на небеса вместе с курами и собаками. Не говоря уже о Юймацзяне, даже должность тиду Дунчана была бы не за горами. Почему же он ведет себя так, словно хочет отправить Ян Сюя на смерть? Разве это не разрушение собственной опоры? — Чан Цзи говорил, цокая языком и качая головой.
Гу Чанцзинь молчал, постукивая длинными пальцами по столу, затем спросил:
— От Чжуй Юня есть новости?
— Пока нет, — ответил Чан Цзи. — Всё-таки дело было больше десяти лет назад, многие доказательства исчезли. Выяснить правду тех лет, боюсь, непросто. Конечно, зная характер Чжуй Юня, чем труднее дело, тем больше он хочет докопаться до истины. Думаю, ещё через десять-пятнадцать дней у него должны появиться зацепки.
Из пяти человек, что были тогда при дажэне, у Чжуй Юня голова работала лучше всех. Иначе хозяин не позволил бы Чжуй Юню инсценировать смерть и покинуть семью Гу.
Чан Цзи и сам считал себя сообразительным и умным малым, но по сравнению с Чжуй Юнем, у которого в запасе сотня коварных уловок, он всё же признавал свое поражение.
Что поделаешь, если он добрый человек.
— Это дело не к спеху, — Гу Чанцзинь потер лоб и сказал: — Ступай и завари мне чайник холодного чая, покрепче.
Опять, снова холодный чай?
Чан Цзи взглянул на Гу Чанцзиня, отозвался и собрался уходить, но у самого выхода услышал, как тот добавил:
— Завтра выбери время, сходи во двор Сунсы и скажи Ин Юэ и Ин Цюэ, что Сюй Ли-эр сегодня, закончив давать показания в Министерство наказаний, уже отправилась в храм Дацыэнь. Её сопровождают люди из дворца, с ней больше ничего не случится.
Чан Цзи замер, а потом понял, что эти слова предназначались для шаофужэнь.
Ин Юэ и Ин Цюэ всего лишь служанки, разве, узнав какую-то новость, они не доложат об этом шаофужэнь?
И то верно, шаофужэнь вчера лично ездила на почтовую станцию навестить Сюй Ли-эр и проговорила с ней полночи, видно, что она очень беспокоится о Сюй Ли-эр. Если передать шаофужэнь весточку, то, наверное, ей станет спокойнее.
