Едва забрезжил рассвет, на кончиках листьев фиолетового бамбука в саду застыли капли утренней росы.
Фань Чанъюй смутно открыла глаза, чувствуя распирающую боль в голове.
Неужели вчера она всё-таки опьянела?
Нахмурившись, она потёрла виски. Вдохнув, она почувствовала незнакомый запах, исходящий от постели, и тут же вздрогнула, окончательно придя в себя. Чанъюй машинально опустила взгляд. К счастью, вся одежда была на ней в полном порядке.
Но перед глазами было тёмное покрывало с узором из ромбовидных цветов и птиц. Полог из тонкой кисеи, расшитый переплетающимися лотосами, был опущен лишь наполовину, со стороны изголовья. Золотистые лучи утреннего солнца дробились на нём, и казалось, будто тёмные узоры лотосов излучают мягкое сияние.
Чанъюй подумала, что после того, как она заснула во хмелю, её временно устроили в управе начальника города. Она с облегчением вздохнула и, опираясь на постель, приподнялась.
— Проснулась? — раздался из-за полога хриплый и холодный голос.
Фань Чанъюй замерла и повернула голову. Сквозь золотистую кисею она смутно видела человека, сидящего напротив решётчатого окна. На нём было манпао с яшмовым поясом, а тёмные волосы были скреплены золотым венцом, при этом часть их свободно ниспадала на плечи. Неизвестно, как долго он там сидел. В утреннем свете его фигура казалась безмолвным изваянием.
Се Чжэн?
Неужели она в его комнате?
Какое-то время мысли в голове Чанъюй путались.
После вчерашнего голова нещадно болела; она была вынуждена прижать ладонь к виску, стараясь припомнить события прошлой ночи.
Она помнила, как притворилась пьяной и служанки вывели её из переднего зала. Но позже, когда она собиралась найти место, чтобы протрезветь, кажется, и впрямь захмелела. Последним, что сохранилось в памяти, было то, как она умывалась в чане с водой, а Се Чжэн подхватил её за шиворот.
Неужели он столкнулся с ней, когда она была пьяна?
Учитывая их нынешние отношения, почему он не велел служанкам отвести её в гостевые покои, а привёл в свою комнату?
В душе Фань Чанъюй теснились сомнения, но она совершенно не помнила, что произошло после того, как она опьянела. Опасаясь какого-либо недоразумения, она заговорила первой:
— Прошу прощения, вчера я перебрала с вином. Я… не доставила хоу-е хлопот?
Из-за полога ей не было видно выражения лица человека, сидящего в кресле из красного дерева, но она почувствовала, как атмосфера в комнате внезапно стала тяжёлой.
Фань Чанъюй не понимала, рассердили ли его её слова или же она действительно вела себя неподобающе прошлой ночью. Она услышала, как во дворе уже засуетились рано вставшие слуги. Опасаясь, что если она задержится и кто-то увидит, как она выходит из комнаты Се Чжэна, пойдут слухи, она откинула золотистый полог и встала. Натягивая сапоги, она произнесла:
— Если вчера я в чём-то преступила границы дозволенного, я в другой день обязательно принесу извинения хоу-е…
Человек, который до этого хранил молчание, вдруг усмехнулся:
— И чем же ты могла меня обидеть?
Должно быть, он действительно просидел здесь всю ночь. Его голос был настолько охрипшим, будто в горло насыпали песка, но слова звучали резко и холодно, словно он до глубины души ненавидел её манеру постоянно проводить между ними черту.
Чанъюй замерла, так и не надев сапог. Между ними воцарилось мертвенное молчание. Когда она обулась и подняла голову, полог уже не мешал обзору, и она отчётливо увидела его бледное лицо. Уголки его глаз покраснели от бессонной ночи, а на кончиках пальцев рук, покоившихся на коленях, виднелись корочки засохшей крови.
Любой мог бы заметить его крайнюю усталость, но в то же время он был подобен натянутой тетиве лука. Становилось страшно, что эта видимость спокойствия вот-вот рухнет, и из трещин просочатся безумие и надлом.
Глядя на него, Фань Чанъюй почувствовала, как сердце отозвалось глухой болью.
В её памяти Се Чжэн всегда оставался гордым и высокомерным, никого не ставящим ни в грош. Даже когда она подобрала его на грани жизни и смерти, он ни разу не выказал и тени слабости.
Теперь же ей казалось, что всё его колючее высокомерие и язвительность — лишь тонкий лёд на поверхности озера, который может расколоться от малейшего прикосновения солнечного луча.
Словно осознав, что его слова прозвучали слишком резко, Се Чжэн помолчал мгновение, встал и направился к двери:
— Что ты хочешь съесть?
Его тон был настолько естественным, будто так и должно быть, и между ними никогда не стояла вражда их отцов. В памяти всплыли мгновения их прошлого общения. Раньше Фань Чанъюй казалось, что она сможет спокойно смотреть ему в глаза, но в этот миг её вновь сдавило мучительной тоской.
— Се Чжэн.
Тот, кто уже положил руку на дверной засов, застыл на месте. Глядя на его статную спину, Фань Чанъюй глубоко вздохнула. Когда она заговорила, в её голосе всё же прорезалась хрипота:
— С того дня, как мы расстались в Чунчжоу, мы ни разу не разговаривали толком. Давай сегодня проясним всё раз и навсегда.
Человек, стоявший к ней спиной, промолчал, но и уходить не спешил, словно ожидая продолжения.
— Мне очень жаль, что генерал Се погиб, — произнесла Фань Чанъюй.
При упоминании Се Линьшаня Се Чжэн по-прежнему хранил молчание. Он стоял к ней спиной, и Фань Чанъюй не видела его лица, но заметила, как на руке, сжимающей засов, отчётливо проступили вены.
— Я не виню тебя за твой выбор и за те слова, что ты сказал. Пока вся правда о событиях семнадцатилетней давности не будет раскрыта, я больше не стану просить тебя верить словам моего деда и отца. Из уважения к Тао-тайфу ты говорил, что в будущем будешь считать меня лишь младшей соученицей, но я не могу быть столь же беспристрастной, как хоу-е.
Фань Чанъюй пристально смотрела ему в спину. В глазах защипало от слёз, но она продолжала чеканить каждое слово:
— Пусть впредь мы будем друг другу чужими.
Сегодня я лишь напрасно тебя побеспокоила.
Пока её мать была жива, она всегда говорила, что Чжанъюй слишком беспечна. Но каждый раз, когда Фань Чанъюй теряла кого-то, кто был ей по-настоящему дорог, она словно лишалась половины собственной жизни.
