Дуань Сюй присел на корточки, схватил Хань Линцю за ворот и, глядя ему в глаза, с улыбкой сказал:
— Хань Линцю, приди в себя. Открой глаза и хорошенько посмотри: я твой маршал, а ты мой генерал! Мне сейчас некогда с тобой возиться, вставай и иди за мной.
Хань Линцю оцепенел. Он тихо повторил:
— Маршал… генерал… Хань Линцю…
Хань Линцю крепко сжал кулаки. Он опустил голову и, стиснув зубы, издал нечленораздельный звук, похожий на стон, словно его разрывало на части нелепое и полное противоречий прошлое.
Услышав шаги, Дуань Сюй тут же встал и обернулся. Он увидел вернувшегося Лу Да, который медленно вошёл в камеру, глядя на Дуань Сюя со сложным выражением лица.
— Шици, ты всё ещё жив. — Помолчав, Лу Да добавил: — Ты Дуань Сюй, маршал Далян.
Дуань Сюй на мгновение замолчал, затем повернул голову и лучезарно улыбнулся:
— Сколько лет, сколько зим, надеюсь, вы пребывали в добром здравии.
— Я же говорил, что нам лучше больше никогда не встречаться. Какое неприятное совпадение.
В темноте раздался скрип, будто вращались колёса. Дуань Сюй крепко сжал духовный меч Пован и перевёл взгляд. Из тени медленно выкатилось деревянное кресло-коляска, выезжая на освещённый лунным светом участок. Человек в кресле был одет в чёрный халат, на его поясе висели характерные для хуци украшения из кости и серебра. Свет дюйм за дюймом полз по лицу вошедшего. Это было изрезанное морщинами лицо человека лет шестидесяти, в котором всё ещё угадывались твёрдые черты и величественная стать, вот только на месте глаз остались лишь багровые шрамы, а седые волосы были аккуратно заплетены.
Глаза Дуань Сюя медленно расширились.
Его наставник Му Эрту — «отец», бывший рядом с ним с семи до четырнадцати лет.
На мгновение он перестал понимать, где находится.
Ему почудилось, будто из прошлого донёсся шум пылающих деревьев, клокотанье бьющей фонтаном крови, звон сталкивающихся клинков, свист и удары плети, хруст ломающихся костей. Плач, вопли, чьи-то надрывные крики о том, что его никогда не простят, чьи-то горестные мольбы о пощаде и чей-то смех, то ли искренний, то ли притворный.
Этот смех невыносимо резал слух, точно острые шипы, выросшие из моря крови, пронзая насквозь и его самого, и всех вокруг. Кто это смеялся?
Кажется, это был Шици.
Он сам.
В то время старец перед ним обладал острым слухом и ясным взором, его лицо выражало высокомерие и презрение к миру. Он склонялся, сжимал его перепачканные в крови руки и говорил:
— Ты и впрямь гений, ты — благословение Цаншэня.
— Ты молодец, не зря я тебя выбрал.
Дуань Сюй отступил на два шага. Среди этого кровавого хаоса, подобного рёву горного моря, старик перед ним иногда проявлял неловкую мягкость.
— Из Сиюя привезли плоды, они очень сладкие, только детям такое нравится. Возьми и съешь.
— Снова ранен? Позволяю тебе отдыхать три дня. Ну и что, что я выделяю тебя? Если бы они все были такими, как ты, я бы и их выделял.
Глаза Дуань Сюя постепенно налились кровью, безумие, которое он обычно скрывал, начало прорываться наружу. Словно ёж, выставивший все свои иголки, он с улыбкой произнёс:
— Наставник, надеюсь, вы были в здравии. Поздравляю, вам наконец-то удалось загнать меня в ловушку.
Этот человек, вызывающий отвращение и страх, всегда хвалил его за то, чего он боялся и что ненавидел больше всего; человек, который долгое время втаптывал его в грязь.
И в то же время человек, который поддерживал его за затылок другой рукой, помогая вынырнуть из этой грязи, чтобы глотнуть воздуха.
Старик молчал. Между ними было расстояние в два чжана (чжан, единица измерения), девять лет времени, узы наставника и ученика, ненависть за отнятое зрение.
Он бесстрастно спросил:
— Ты спас его один раз и пришёл спасать второй. Почему?
Дуань Сюй, кажется, всерьёз задумался и ответил:
— Почему? Почему же… Наверное, по той же причине, по которой я не убил вас тогда. Из-за чувства сострадания1, которое вы так презираете.
— Твои боевые искусства, все твои умения — всему этому научил тебя я.
— Все те, кого я убил, тоже были убиты по вашему приказу.
— Люди делятся на три, шесть и девять рангов2, и ты предал меня ради этих низких людишек?
Дуань Сюй рассмеялся и покачал головой. Поняв, что Му Эрту не может видеть этого жеста, он проговорил:
— Наставник, у нас есть глубоко укоренившиеся разногласия, идущие от самых костей, мы не сможем понять друг друга.
Только сейчас он внезапно прозрел и понял, от чего всё это время убегал. В глубине души он жаждал такого финала, при котором никогда бы не встретился с Му Эрту вновь.
Ненависть между ними невозможно объяснить словами. Пусть же вся невыразимая ярость, боль, благодарность и предательство скроются в тени за спиной Шици, навеки исчезнут в этой тени, а смерть станет окончательным финалом.
Когда он совершил побег, он полагал, что такой твёрдый и гордый человек, как его наставник, после предательства и потери зрения, вероятно, до конца жизни не покинет усадьбу Тяньчжисяо, скрывая свой жалкий и упадочный вид за блеском своего имени. Он и не думал, что в этой жизни увидит его снова.
— Ханьцы ничтожны, им нельзя доверять, — произнёс Шисы. Он стоял позади Му Эрту, толкая его инвалидное кресло, и смотрел на Дуань Сюя настороженным взглядом, подобным ястребиному.
Дуань Сюй, опустив голову, усмехнулся, поднял с земли Хань Линцю и сказал:
— Слышал? Ты всё ещё не хочешь идти со мной? Хочешь остаться здесь и быть рабом?
Лу Да же сказал Хань Линцю:
— Всякий, кто посвятил себя Цаншэню, — его дитя, ты человек из Даньчжи. Ты не Хань Линцю, твои отец и мать были преданными последователями Цаншэня. Они отдали тебя в Тяньчжисяо в надежде, что ты сможешь выделиться и служить Цаншэню. По сей день твои родители в Даньчжи с надеждой ждут твоего возвращения. У тебя ещё есть младшая сестра, ты помнишь её?
Шисы мрачно добавил:
— Изначально это ты должен был стать Шици. А этот тип — злонамеренный вероотступник со скрытыми злыми намерениями, у него вообще не было права участвовать в минши («испытание с закрытыми глазами»). Он разрушил твою жизнь, разлучил с родителями и близкими, заставил сбиться с пути и служить вражескому государству. Человек, которого ты должен ненавидеть больше всех, — это он. Сегодня никто из вас и не помышляйте уйти.
Хань Линцю издал почти безумный вопль, вырвался из рук Дуань Сюя и, закрыв лицо ладонями, задрожал всем телом. Внезапно он прижал Дуань Сюя к стене, схватил его за горло и, сверкая покрасневшими глазами, взревел:
— Почему ты тогда, почему не убил меня сразу?! Зачем ты спас меня? Зачем ты меня спас?!
Дуань Сюй окинул взглядом людей в этой тюрьме: Лу Да, Шисы, Му Эрту, Хань Линцю и бесчисленное множество солдат в тени.
Это и впрямь стая волков, высматривающая добычу кругом.
— Честно говоря, теперь я немного жалею, что пришёл тебя спасать, — с улыбкой сказал Дуань Сюй.
- Чувство сострадания (恻隐之心, cèyǐn zhī xīn) — в конфуцианстве одно из четырёх начал человечности, врождённое чувство боли при виде чужих страданий. ↩︎
- Три, шесть и девять рангов (三六九等, sān liù jiǔ děng) — фразеологизм, означающий строгое иерархическое деление людей на множество сословий и категорий. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
