Чжэньнян, разумеется, и не подозревала о мелких расчётах1 управляющего Чжэна. Сто масляных ламп, к ним ещё подставки и фарфоровые чаши, да плюс двадцать цзиней тунгового масла — всё это ей одной было никак не утащить. К счастью, дом Сунь Юэцзюань находился неподалёку, и Чжэньнян одолжила у них ручную тележку, чтобы привезти всё домой, пообещав, что на следующий день старший брат сам её вернёт.
Вскоре они добрались домой. Чжэньнян позвала Сигэ помочь перетащить всё в дровяной чулан. Отныне этот чулан и должен был стать её мастерской.
Провозившись довольно долго, Чжэньнян, устало постучав себя по пояснице, только-только вывела Сигэ наружу, как вдруг услышала во дворе голос матери, взлетевший чуть ли не на октаву выше:
— Что ты сказала? Это правда?
Что ещё там случилось? Чжэньнян невольно поспешила выйти.
И только тогда увидела, что мать Сунь Юэцзюань, госпожа Фэн, неизвестно когда уже успела прийти и теперь сидела во дворе, болтая с её матерью. У её ног стояли два уже сплетённых короба. А под навесом сбоку во дворе возвышалась большая куча рисовой соломы, видимо, пока Чжэньнян ходила за материалами, старший брат уже успел привезти её.
— Опять пришла к нам что-нибудь утащить. В прошлый раз я у них дома съел всего несколько орешков арахиса, так она потом за мной несколько улиц бежала, ругая и колотя, — нахмурился рядом Сигэ, с явной жалостью глядя на два короба у ног госпожи Фэн.
— Не смей так говорить. Сестрица Юэцзюань к тебе очень хорошо относится. К тому же в этот раз, когда твоя сестра получила материалы для работы, дядя Сунь тоже помог. Что для нас какие-то два короба? — Чжэньнян сердито посмотрела на Сигэ и слегка шлёпнула его. Мальчишка был немного скуповат.
Но, увидев его надутую физиономию, она поняла, что он просто злопамятничает, и уже весело добавила:
— Ладно, в следующий раз сестра нажарит тебе арахиса.
Лицо Сигэ сразу просветлело, но он тут же не забыл напомнить:
— И лепёшки с луком и маслом тоже.
— Да, и лепёшки с луком и маслом тоже, — покорно согласилась Чжэньнян.
Так брат с сестрой шептались в сторонке.
Тем временем госпожа Фэн отвечала:
— Да конечно правда. Старший сын семьи Тянь вовсе не умер. Сегодня рано утром он сам вышел из гор, только ногу повредил. Я слышала, что семья Тянь нарочно пустила слух, будто молодой Тянь разбился насмерть, и всё ради того, чтобы расторгнуть помолвку.
Услышав это, Чжэньнян на миг опешила. Она никак не ожидала, что госпожа Фэн прибежит с таким возбуждённым видом именно из-за этого.
В тот день, чтобы выбраться из беды, Чжэньнян ведь действительно говорила, что Тянь Бэньчан не умер. Хотя тогда это было, с одной стороны, просто уловкой, но с другой, эти слова она сказала не совсем наугад. В первые дни после её переселения, возможно из-за того, что она заняла место прежней хозяйки тела, её душевное состояние было не слишком устойчивым. Особенно по ночам: несколько дней подряд ей снились сны, как обрывки того, что происходило с прежней Чжэньнян. И среди этих обрывков был как раз тот, где Тянь Бэньчан не умер.
Честно говоря, поначалу она не придала этому особого значения. Но кто бы мог подумать, что Тянь Бэньчан и впрямь окажется жив. Неужели всё, что ей тогда снилось, и правда могло быть тем, что должно было произойти с прежней хозяйкой тела?
Пока Чжэньнян размышляла, Чжао чуть не подпрыгнула и воскликнула:
— Да не может быть! Неужели ради разрыва помолвки можно дойти до того, чтобы накликать смерть на собственного сына? Ну нет, это уже ни в какие ворота не лезет!
— Госпожа Чжао, ты просто не знаешь, — с видом осведомлённого человека сказала госпожа Фэн. — Семья Тянь хочет породниться с семьёй Ло. Сейчас снаружи только об этом и говорят: Тяни хотят войти в тушечное дело, а семья Ло теперь держит в руках поставки ко двору туши и считается главой цеха тушечного ремесла. Ну как же Тяням не стараться к ним подольститься? Слышала, что в качестве свадебных даров семье Ло они приготовили целую гору соснового леса. Тут уж они не поскупились, вложились по-крупному. Эх-эх-эх… А ведь когда-то семье Чжэньнян они прислали такие жалкие помолвочные дары, что смотреть было неловко.
Семья Ло из Хуэйчжоу — не простые люди. Её глава, Ло Лунвэнь, сейчас занимал должность шэжэня в Центральном секретариате2. Поначалу он благодаря своему выдающемуся мастерству в изготовлении туши стал приближённым Янь Шифаня3, а затем всё это время удерживал в своих руках поставки туши ко двору. Теперь это был первый человек в тушечном деле всего Хуэйчжоу, и влияние его было в самом зените.
После слов госпожи Фэн глаза у Чжао налились краснотой от злости, и она тут же закричала, что пойдёт требовать ответа у семьи Тянь.
— Невестка, перестань плести корзины, сходи позови Далана. А мы ещё попросим помочь людей из прохода у городских ворот и вместе отправимся разбираться с семьёй Тянь! — выпалила она, а затем повернулась к госпоже Фэн: — Госпожа Фэн, ты тоже не уходи. Скажи, от кого ты всё это слышала, и приведи этого человека тоже. Мы вместе пойдём к семье Тянь и заставим их ответить. Если на этот раз я не выставлю семью Тянь на посмешище, значит, я не Чжао!
На лице матери читалась решимость идти до конца. Чжэньнян, услышав всё это, в тревоге стала тянуть её за рукав. Но при госпоже Фэн кое-какие вещи ей было неудобно говорить вслух.
Пообщавшись с Сунь Юэцзюань уже некоторое время, Чжэньнян достаточно поняла и характер её матери, госпожи Фэн. Та была из тех, кто любит, чтобы в мире было побольше шума и смуты. Большая часть её слов была лишь домыслами и слухами, пойманными из воздуха, да ещё и раздуваемыми намеренно. Недаром говорят: тот, кто приходит пересказывать чужие сплетни, сам и есть источник сплетни.
Если мать и правда сейчас снова отправится устраивать семье Тянь скандал, то их собственная семья лишь ещё больше станет всеобщим посмешищем.
Да семье Тянь достаточно будет сказать всего одну фразу, и матери нечем будет ответить. Им только и нужно сказать: «Тянь Бэньчан просто оказался счастливчиком, его спасли. Неужели Ли Чжэньнян непременно должна довести человека до смерти, чтобы это считалось злой судьбой?»
И если они скажут такое прямо в лицо, что тогда ответит её мать?
Что же касается разговоров о том, что семья Тянь собирается породниться с семьёй Ло…
При нынешнем положении семьи Ло, когда сам глава рода Ло почти круглый год живёт в столице, а молодой хозяин семьи Ло и ведает тушечным делом в Хуэйчжоу, и после того как семья Тянь только что устроила скандал у их дома, а этот случай до сих пор остаётся темой для пересудов за чаем, даже если у Ло и есть намерение породниться с Тянями, решить такое именно сейчас они никак не могут. Во всяком случае, должно пройти какое-то время, пока вся эта история не уляжется.
Так что разговоры о родстве пока чистая пустота, и уж тем более россказни госпожи Фэн о свадебных дарах — сплошные домыслы, выхваченные из воздуха.
Вообще-то теперь, когда Тянь Бэньчан не умер, дурная слава о том, будто Чжэньнян «погубила мужа», должна была рассеяться без следа. Но если её мать опять пойдёт скандалить, то, чего доброго, лишь устроит людям ещё одно представление, и на неё саму снова налипнет ещё больше пустых разговоров.
Для неё это, наоборот, было бы только во вред.
Куда лучше пока выжидать и наблюдать.
Более того, Чжэньнян даже надеялась, что семья Тянь и семья Ло и впрямь попытаются породниться. Сейчас уже был конец правления под девизом Цзяцзин, до падения Янь Суна оставалось не так уж много времени4, и историческая семья Ло вскоре тоже исчезнет, словно дым. Для потомков лишь тушь «Пруд весенней зелени»5, хранящаяся в пекинском музее Гугун, станет свидетельством былого блеска тушечного дела семьи Ло.
В это время госпожа Фэн, услышав, что Чжао хочет потащить её с собой в качестве свидетельницы, перепугалась. Куда ей было ссориться с семьёй Тянь? Тем более всё, что она наговорила, было лишь слухами, услышанными по дороге6. Поэтому она с кислым лицом поднялась и сказала:
— У меня ещё дома дела, мне уже пора.
Сказав это, она снова повернулась к Чжэньнян:
— Чжэньнян, ты уже закончила с тележкой? Я тогда заберу её обратно.
— А, да, уже закончила. Спасибо, тётушка, давайте я сама отвезу её вам, — поспешно ответила Чжэньнян.
Только теперь она поняла, почему едва она успела войти домой, как следом тут же явилась госпожа Фэн, оказывается, та просто караулила свою тележку.
— Не нужно, я сама её увезу, — сказала госпожа Фэн и, потянув тележку, вышла со двора семьи Ли.
Когда её спина скрылась из виду, невестка Ду тоже поднялась, собираясь идти звать Ли Чжэнляна. Но Чжэньнян поспешно остановила её и, обращаясь к матери, сказала:
— Матушка, с этим нельзя идти скандалить.
Однако Чжао в этот момент была совершенно невозмутима, словно её прежней ярости и в помине не было. Она только бросила на Чжэньнян косой взгляд:
— Ты что, думаешь, твоя мать и правда дура? Разве я не понимаю, что тут к чему? Твоя тётушка Фэн — известная болтунья, уж мои слова она точно разнесёт повсюду. Я просто хотела немного досадить семье Тянь. Пусть Тяни думают, будто я собираюсь идти к ним разбираться, а я-то как раз и не пойду. А если кто спросит, я скажу, что молодой Тянь, конечно, счастливчик, что остался жив, но моей Чжэньнян пришлось тяжко, и она чуть было не пошла за ним в могилу. Так что быть невестой семьи Тянь — дело, полное опасностей.
С этими словами Чжао приподняла бровь и посмотрела на дочь.
Чжэньнян, прищурившись, показала матери большой палец.
Эти слова матери и впрямь были как «четырьмя лянами сдвинуть тысячу цзиней»7 — лёгкий ход при весомом эффекте.
С этих пор всякая, кто захочет стать невесткой семьи Тянь, непременно должна будет хорошенько взвесить в уме историю с Чжэньнян.
Невестка Ду, глядя, как мать с дочерью обмениваются намёками, хоть и не вполне понимала, что к чему, всё же уразумела, что в семью Тянь на самом деле никто скандалить не пойдёт. Поэтому она снова села и продолжила плести соломенные короба.
А Чжэньнян вернулась в дровяной чулан, закрыла за собой дверь и начала выжигать сажу и собирать сырьё.
Сто масляных ламп, над каждой на подставке была установлена фарфоровая чаша, так что весь пол чулана оказался заставлен до отказа. Не прошло много времени, как внутри стало жарко, словно у печного устья; духота стояла невыносимая. А ведь это была ещё только весна. Летом же находиться там было бы всё равно что сидеть в парильне. Так что изготовление туши — ремесло поистине тяжкое. Но лишь тот, кто вынесет страдания среди страданий, сможет стать человеком над людьми8.
- Мелкие расчёты (小九九 / xiǎo jiǔjiǔ) – разговорное выражение: ; тайные замыслы, скрытые намерения, хитрые личные расчёты, мелкая корысть.
↩︎ - Шэжэнь (中书舍人, zhōngshū shèrén) — это должность секретаря-референта (или «записывающего чиновника») в Центральном секретариате (Чжуншушэн).
Это был крайне влиятельный пост, несмотря на относительно средний ранг (обычно 5-й или 6-й из 9). Главной обязанностью шэжэня была подготовка текстов императорских указов и манифестов. Они должны были обладать безупречным литературным стилем и каллиграфией. Поскольку шэжэни имели прямой доступ к императорской канцелярии и первыми видели государственные документы, они фактически участвовали в формировании политики.
↩︎ - Янь Шифань был «теневым императором». Его называли «Первым талантом Цзяньнани», но при этом он считался воплощением хитрости и коррупции. Он фактически управлял государственными делами вместо отца, пока император Цзясин был занят даосскими практиками. Семья Янь накопила колоссальные сокровища, включая редчайшие предметы искусства, каллиграфию и антиквариат. Быть в «клике Яней» означало получать лучшие назначения и иметь защиту от проверок цензоров.
↩︎ - Эпоха Цзяцзин (1521–1567) — это один из самых противоречивых и колоритных периодов династии Мин, связанный с правлением императора Чжу Хоуцуна. Большую часть правления император провёл в Западном парке, занимаясь даосскими алхимическими практиками в поисках бессмертия. Он годами не давал аудиенций, общаясь с чиновниками только через письменные доклады. В конце правления Цзяцзин общество жило в состоянии крайнего цинизма. Огромные состояния сколачивались на взятках, а элита была одержима коллекционированием редкостей. До 1562 года, когда Янь Сун будет окончательно свергнут, а его сын Янь Шифань арестован, оставались считанные годы или даже месяцы.
↩︎ - «Пруд весенней зелени» (春水绿波) — это один из самых известных шедевров художественной туши эпохи Мин, созданный легендарным мастером Ло Лунвэнем (罗龙文). Этот брусок туши настоящий памятник декоративно-прикладного искусства, который сегодня действительно хранится в коллекции музея Гугун (Запретный город) в Пекине. Ло Лунвэнь (прозвище Сяохуа) был ближайшим сподвижником Янь Шифаня. Он считался лучшим мастером туши своего времени, сопоставимым по таланту с древним Ли Тингуем. Тушь имеет прямоугольную форму с закругленными углами. На ней искусно вырезаны волны и весенние мотивы, символизирующие чистоту и пробуждение природы. Глубокий черный цвет с особым «влажным» блеском создавал иллюзию глубины озерной воды.
↩︎ - Слухи, услышанные по дороге (道听途说 / dào tīng tú shuō) – идиома: непроверенные слухи.
↩︎ - «Четырьмя лянами сдвинуть тысячу цзиней» (四两拔千均 / sì liǎng bá qiān jūn) – образное выражение: малым усилием добиться огромного эффекта, тонко и умело обратить ситуацию в свою пользу.
↩︎ - Лишь тот, кто вынесет страдания среди страданий, станет человеком над людьми (吃得苦中苦，方为人上人 / chī dé kǔ zhōng kǔ, fāng wéi rén shàng rén) – пословица: только претерпев величайшие трудности, можно подняться выше других.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
