После того как Сюй-момо ушла, Гу Дэчжао долго молчал. Когда гнев утих, он выглядел крайне изнурённым, а его взгляд потерял всякий блеск. На самом деле слова Сун-инян были правдивы: кто довёл Цзи-ши до смерти? Очевидно, он сам вынудил её умереть! Но случай с Дахуаном, пусть и не стал прямой причиной кончины Цзи-ши, всё же доказывал, что Сун Мяохуа затаила в сердце умысел навредить человеку. Это он и Сун Мяохуа шаг за шагом подталкивали Цзи-ши к гибели. Гу Дэчжао в одиночестве стоял перед письменным столом; его кисть из волчьей шерсти уже насквозь пропитала бумагу, оставив расплывшееся чернильное пятно. Снаружи пролетел лёгкий ветерок, принося в комнату густой аромат цветов юйцзань. Гу Дэчжао не выдержал и в унынии опустился в кресло тайши, после чего закрыл лицо руками и глухо зарыдал. Наказанием небес для него станет то, что всю жизнь ему придётся терпеть эту грызущую сердце боль.
Снаружи несколько гуаньши, прослышав об изгнании гуаньши Суня, поначалу были крайне недовольны. Сунь-гуаньши не совершал в семье Гу больших проступков и всегда был со всеми приветлив. Как могла старшая сяоцзе прогнать человека только потому, что ей так захотелось? Какая тогда польза от них, остальных гуаньши! Собравшись вместе, они отправились в Цзюйлюгэ, чтобы поговорить об этом с Гу Дэчжао. Услышав доклад Шуйин, Гу Дэчжао принял их в Хуатине. Несколько гуаньши объяснили цель своего визита, которая сводилась к тому, что поступки старшей Гу-сяоцзе неразумны: она наказывает людей по своему усмотрению, что решительно не может вызвать у всех доверия. Сунь-гуаньши столько лет усердно трудился на благо семьи Гу, и такая участь показалась им верхом несправедливости. Выслушав их, Гу Дэчжао долго молчал. Сунь-гуаньши посмел так пренебрежительно обойтись с Чао-цзе-эр, разве не потому, что эти люди решили, будто после смерти Цзи-ши Сун-инян станет законной супругой, и перестали ставить Чао-цзе-эр в грош? Неужели теперь они явились, чтобы притеснять её? Видя, что Гу Дэчжао молчит, гуаньши уже собирались продолжить, но услышали его медленную речь:
— Отныне во всех делах усадьбы, как скажет старшая сяоцзе, так и будет, больше не нужно приходить ко мне с расспросами.
Гуаньши застыли. Неужели лао-е настолько покровительствует старшей сяоцзе?
Гу Дэчжао продолжил:
— Если кто-то в будущем ещё посмеет пойти против слов старшей сяоцзе или не подчинится ей — вон из усадьбы! Вас ждёт та же участь, что и Суня!
Гуаньши пришли в ужас и в изумлении переглянулись. Глядя на лицо Гу Дэчжао, они, разумеется, больше не смели ничего говорить. Попрощавшись и вернувшись, они поспешно принялись разузнавать, что же произошло на самом деле. Только тогда они узнали, что Сун-инян уже под домашним арестом и совершенно не может управлять делами внутреннего двора. А под началом старшей сяоцзе находятся Сюй-момо, Сюэ Шилю, да ещё и поддержка лао-е, где уж Сун-инян с ней тягаться!
В одно мгновение среди гуаньши не осталось тех, кто смел бы вести себя неподобающе. Старшая сяоцзе может собственноручно связать Суня и выбросить его вон, и лао-е ничего не скажет. Кто же ещё решится враждовать с ней? Это было бы равносильно желанию расстаться с жизнью! Те, кто раньше помышлял опереться на Ло-инян, теперь поняли, что это бесполезно.
На следующий день после этих событий Сюй-момо пришла в приёмную, чтобы, сверяясь с реестрами, разобрать вещи Цзи-ши. Никто из распорядителей в приёмной не смел проявлять небрежность. Гуаньши из покоев дежурной прислуги лично пришёл помочь Сюй-момо с пересчётом и сказал ей:
— Сун-инян сочла тех двух служанок негодными, поэтому я отобрал двух девочек девяти-десяти лет и отправил к ней, заменив прежних. Что вы об этом думаете?
Сюй-момо кивнула, а гуаньши, продолжая улыбаться, добавил:
— Эти две девчонки по натуре изнежены, они — дочери наложниц из разорившихся богатых семей, к тому же только прибыли, ещё не обучены правилам.
Сюй-момо про себя отметила, что тот поступок старшей сяоцзе действительно напугал этих людей. Изначально они были подобны траве на вершине стены, клонящейся в обе стороны1.
И правили рулём по ветру — как же им теперь не склониться на их сторону!
Сюй-момо сложила вещи в сундуки и попросила слуг перенести их в Цинтунъюань. Вещей, оставленных Цзи-ши, было слишком много, поэтому Цзиньчао специально выделила несколько чистых жилищ в задней части дома в качестве кладовых для их хранения. Ключи остались на хранении у Сюй-момо. Однако на разборе вещей матери дела не закончились: Цзиньчао предстояло начать управлять приданым Цзи-ши. Ранее, когда Цзи-ши болела, многие дела, касающиеся поместий и лавок, не велись. Только когда медлить стало совсем нельзя, Сюй-момо принимала решения. Теперь же, стоило Цзиньчао взяться за дело, заботы нахлынули на неё, подобно сдвигающим горы и опрокидывающим моря волнам2.
Сюй-момо помогала ей разбирать письма, приходящие из разных мест, и говорила:
— правляющий одного поместья в Сянхэ хочет нанести вам визит. Говорит, что в последнее время было слишком много горных дождей, затопило более десяти му саженцев плодовых деревьев. Просит вашего решения: не пора ли сменить культуру в этом поместье, так как тамошние земли не подходят для садоводства…
Цзиньчао подперла голову рукой, чувствуя, что голова идёт кругом. Управлять внутренним двором для неё было легко, но в делах торговых она разбиралась лишь поверхностно. Что лучше сажать вместо плодовых деревьев, она понятия не имела!
Цзиньчао распорядилась:
— Пусть он сначала составит письмо, опишет состояние почвы и посадку деревьев, а также изложит несколько способов, которые считает выполнимыми, чтобы я могла посмотреть. Сянхэ так далеко от Шианя, пока он будет ездить туда и обратно, деревья, боюсь, совсем погибнут. Пусть не приезжает!
Сюй-момо отозвалась и пошла за бумагой и кистью, чтобы написать ответ.
Цайфу, неся что-то в руках, подошла к кабинету. Снаружи шёл дождь, она вся вымокла, и её светло-зелёная юбка стала тёмно-изумрудной. Оставив ношу, она поспешно отжала воду и вытерлась, прежде чем решилась войти.
— Сяоцзе, только что женщина из внешнего двора принесла вещь.
Она поднесла предмет, чтобы показать Цзиньчао.
Цзиньчао подняла голову. В руках у Цайфу был необычайно изысканный цветочный горшок в технике перегородчатой эмали цзинтайлань [см. сноску на термин в главе 2]. В нём росло странное растение с толстыми мясистыми листьями, покрытыми длинными коричневыми колючками.
Что это такое?
Она спросила Цайфу:
— Кто это прислал?
— Прислали из дома Чансин-хоу семьи Е, — ответила Цайфу. — Слуга, доставивший это, также передал несколько слов от их шицзы-е. — Она немного подумала. — Хотя цветы не краснеют и сотню дней, шицзы-е сказал, что гарантирует: эта вещь будет оставаться вечнозелёной и через сто дней, так что вам не о чем беспокоиться. О… ещё он сказал, что это называется «кактус».
Цзиньчао невольно рассмеялась. Этот Е Сянь действительно забавен!
Она велела Цайфу поднести горшок ближе, чтобы рассмотреть. Растение выглядело так, будто бахвалилось, занося зубы и выпуская когти, — крайне причудливо.
— Поставь на полку добаогэ, лицевой стороной на восток. Подвинь поглубже, чтобы оно никого не укололо, — распорядилась Цзиньчао.
Посмотрев немного на кактус, Цзиньчао почувствовала, как на сердце стало легче. Она встала и вышла на порог кабинета. Дождь лил как из ведра; в середине лета ливни всегда бывают проливными, но они быстро заканчиваются.
Цзиньчао спросила Цайфу:
— Как дела у Сун-инян?
— Новые служанки, присланные из покоев дежурной прислуги, совсем не слушаются, — доложила Цайфу. — По ночам они затевают игры в прыгалки, шумят так, что инян не может уснуть. Если она велит им что-то сделать, они всячески отнекиваются. Теперь инян сама занимается своим бытом. А ту Баньлянь тётки-прислужницы выставили обратно в Цуйсюаньюань, так что положение инян совсем плачевное.
Цзиньчао слегка улыбнулась и холодно произнесла:
— При таких мучениях, боюсь, ребёнка ей не выносить.
Сун-инян вряд ли продержится долго. К тому же отец только что узнал о её былых делах и теперь питает к ней ещё большее отвращение.
Услышав это, Цайфу тихо пробормотала:
— Рабыня думает, что было бы лучше, если бы он не родился, только глаза мозолит…
Цайфу обычно не позволяла себе таких слов, она всегда была крайне осторожна в речах.
Цзиньчао усмехнулась:
— Редко когда ты бываешь такой жестокосердной.
Цайфу смутилась и покраснела:
— Рабыня просто сказала… я действительно всем сердцем её ненавижу.
Цзиньчао на мгновение замолчала. Она тоже думала о том, что будет, если Сун-инян потеряет ребёнка.
Сейчас Сун-инян заперта в Линьяньсе, и единственная её опора — это ребёнок. К тому же её сговор с гуаньши только что был раскрыт ею, Цзиньчао, так что шансов вернуть расположение у наложницы нет. Было бы лучше лишить её этого дитя, чтобы она воистину никогда не смогла подняться!
Раньше она не думала о том, чтобы избавляться от ребёнка.
При мысли о выкидыше перед её глазами всплыла картина того, как много лет назад Юй Ваньсюэ потеряла дитя. Вся она была в крови, а Чэнь Сюаньцин смотрел на неё, Цзиньчао, взглядом, полным желания убить. Все вокруг безмолвно винили её, и лишь потому, что она была главной женой, не смели открыть рта.
На самом деле никто не знал, что она правда не ведала о беременности Юй Ваньсюэ. Если бы она знала, то не была бы с ней столь сурова.
Снова нахлынули воспоминания… Цзиньчао пришла в себя и перевела взгляд на виноградную лозу неподалёку.
Сун-инян в прошлой жизни погубила её мать, в этой жизни снова вредила ей — разве могла она её не ненавидеть? Она почти желала есть её плоть и пить её кровь! Этот ребёнок был зачат, когда мать была тяжело больна, и та знала об этом перед смертью. При мысли о животе Сун-инян Цзиньчао всякий раз чувствовала крайнее неприятие!
Просто раньше она была занята похоронами матери и у неё не доходили руки, чтобы разделаться с ней! Она думала, что мучения должны быть долгими, но теперь ей казалось, что лучше последовать примеру бабушки и острым ножом разрубить запутанную коноплю, заставив Сун-инян вечно лежать в пыли!
К тому же рождение этого ребёнка станет бедой: если в будущем он узнает, кто его мать, неизвестно, какие интриги он затеет! Пока жива Гу Лань, это ни за что не удастся скрыть от ребёнка.
Она долго размышляла, и Цайфу не смела её беспокоить.
Спустя долгое время Цайфу услышала тихий голос старшей сяоцзе:
— Цайфу, ты права, это я чего-то не доглядела.
Цайфу увидела на губах Цзиньчао слабую улыбку и на мгновение растерялась. В чём она была права?
Она ведь вроде ничего такого не говорила…
Дождь лил потоком, а Гу Лань в это время стояла перед Линьяньсе. Муцзинь держала над ней бамбуковый зонт из промасленной бумаги, в шуме ливня всё вокруг казалось затихшим.
Несколько старух преградили ей путь, не давая войти.
Подол платья Гу Лань совершенно промок, холодное чувство, подобно змее, поползло по её телу. Она холодно взглянула на загородивших дорогу прислужниц и тихо сказала:
— Не думайте, что я не знаю! Инян внутри наверняка кто-то обижает. Кто дал вам смелость задерживать меня снаружи?
Одна из старух усмехнулась:
— Вторая сяоцзе, мы лишь исполняем волю хозяина. Нет нужды ставить нас в затруднительное положение! Вам лучше поскорее вернуться. Лао-е уже сказал: если вы снова придёте к инян, то будете наказаны. С инян внутри всё в порядке, не думайте лишнего.
Гу Лань закусила губу, от гнева у неё на глазах выступили слёзы.
Неужели они думают, что она ничего не знает? Когда Баньлянь прогнали, та всё ей рассказала!
Пусть её мать раньше не была главной женой, она была благородной наложницей, и кто смел пренебрегать ею! А теперь даже две маленькие служанки смеют издеваться над ней! Гу Лань ходила просить отца о встрече, но тот не только не смягчился, но и сурово отчитал её, велев соблюдать свой долг и придерживаться своего места.
Пелена дождя была плотной. Гу Лань подняла голову и заглянула внутрь. Она увидела двух служанок, которые, прячась в крытой галерее, смеялись и ловили руками струи воды, стекающие с карниза. В душе она проклинала этих девчонок: мать беременна, а ни одна из них не прислуживает ей!
Нет, она должна что-то придумать.
Гу Лань помедлила мгновение, яростно взглянула на двух старух и вместе с Муцзинь вернулась в Цуйсюаньюань.
- Трава на вершине стены, клонящаяся в обе стороны (墙头草两边倒, qiángtóucǎo liǎngbiāndǎo) — об беспринципных людях, которые всегда принимают сторону того, кто сильнее в данный момент. ↩︎
- Сдвигая горы и опрокидывая моря (排山倒海, pái shān dǎo hǎi) — с сокрушительной силой, неодолимо. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
