Вернувшись домой, Чжэньнян тайком бросила те долговые расписки в очаг и сожгла. С этого дня яму, оставленную после себя отцом, можно было считать засыпанной. А о своём уговоре с молодым господином Ло она домашним ничего не сказала, боялась только напрасно встревожить всех.
Вечером, за ужином, Чжэньнян всё думала о тётушке Чжэн. Та была примерно ровесницей её матери, но выглядела куда старше.
— Матушка, я сегодня встретила госпожу Чжэн, ту самую, что когда-то была невестой старшего дяди. Одета она была очень бедно, вся одежда в заплатах, лицо тоже нездоровое. Но ведь семья Чжэн держит фаньпу1? Почему же они живут так тяжело? — спросила Чжэньнян.
— Какое там «живут тяжело»! — с негодованием ответила Чжао. — Просто оба её брата — люди никчёмные, а их жёны — злые и бессердечные. Да и племянники с племянницами — сплошь неблагодарные волчьи глаза2. Подумать только: кого из детей её братьев не она вынянчила? Всех на руках вынесла. А теперь выросли, и хоть бы кто дал ей пожить по-человечески, хоть каплю счастья увидела бы. Пока старик Чжэн был жив, братья ещё хоть немного сдерживались. А недавно старик Чжэн умер, и Чжэн Ламэй превратилась в простую женщину у очага3 в фаньпу старшего брата. Весь грязный и тяжёлый труд в доме теперь на ней одной. До чего же они жестоки!
Когда зашла речь о Чжэн Ламэй, на лице Чжао так и кипело возмущение.
Некоторое время в комнате слышался только стук палочек да звуки еды, никто больше не говорил.
Лишь спустя время старик Ли сказал:
— Жена Цзинфу, ты как-нибудь на досуге сходи проведай Ламэй. Если ей что понадобится, помоги, чем сможешь. Как ни крути, а это наш род Ли перед ней виноват.
— Да ей не то чтобы совсем никто не помогает, — снова с досадой проговорила Чжао. — Соседи видят, как ей тяжело, и часто подставляют руку. Только чем больше ей помогают другие, тем сильнее её старший брат с женой её недолюбливают. Ещё и говорят, будто она нарочно строит из себя страдалицу, чтобы вызывать жалость. А потом ещё хуже с ней обращаются. Так повторилось не раз и не два, и людям уже неловко лезть.
— Да что же это такое! — дед Ли с мрачным лицом хлопнул палочками по столу. — Надо бы мне как-нибудь пойти да поговорить с этим старшим Чжэном.
Он дружил со стариком Чжэном много лет, а старший сын семьи Чжэн считался для него младшим по поколению, так что отчитать его он имел полное право.
— Да ладно тебе, — вздохнула бабушка. — Отчитаешь ты его, а он потом всё зло сорвёт на Ламэй. Ей от этого только хуже станет. Пусть уж будет как есть. Такая, значит, судьба.
Так ужин и закончился — без вкуса и без настроения.
Чжэньнян почувствовала укол досады: это ведь она сама подняла такой тяжёлый разговор.
— Эх ты, заговорила не о том, о чём следовало бы, — с упрёком ткнула её в лоб мать. И на лице у неё самой тоже лежала тень печали.
Чжэньнян виновато улыбнулась, но всё же сказала:
— Матушка, не тревожься. Если нельзя помогать открыто, можно помогать тайком. Просто будем больше за ней присматривать. Уже и это неплохо.
Сегодня Чжэн Ламэй вступилась за неё, и Чжэньнян этого не забыла.
— Я за тебя тревожусь, — Чжао похлопала дочь по руке.
После того как заговорили о браке Тянь Бэньчана с приёмной дочерью евнуха Яня, имя Чжэньнян снова стало поводом для пересудов. Среди соседей хватало и злых языков.
— Матушка, не надо переживать. Старший брат ведь не чета братьям тётушки Чжэн. А кроме того, у меня в руках есть ремесло изготовления туши. Куда бы я ни пошла, без чашки риса не останусь, — принялась успокаивать её Чжэньнян.
— Угу. Тогда учись у деда как следует, — Чжао снова похлопала её по руке.
Раньше она не слишком одобряла, что Чжэньнян хочет заниматься тушью, всё-таки это ремесло считалось не женским делом. Но теперь, вспомнив судьбу Чжэн Ламэй, она не хотела, чтобы дочь повторила её путь. И потому теперь думала иначе: учиться надо, непременно надо.
— Хорошо, — кивнула Чжэньнян.
В следующие дни Чжэньнян каждый день занималась с дедом, начиная уже по-настоящему, шаг за шагом, осваивать способ изготовления туши Ли.
— Тушь Ли славится сосновой сажей, — говорил старик Ли. — Но чтобы добывать такую сажу, нужно строить специальную печь, а у нас для этого нет условий. Поэтому ты можешь добывать масляную сажу, а потом менять её в тушечной мастерской на сосновую. За один цзинь масляной сажи можно выменять несколько цзиней низшего сорта сосновой, а средней — тоже цзиня два.
— Поняла, — кивнула Чжэньнян.
Когда в печи выжигают сосновую сажу, её собирают через бамбуковые трубки. Самая лёгкая сажа поднимается выше и оседает в самых дальних концах трубок, а тяжёлая, грубая — в начале. Поэтому после одного обжига сажа сама собой разделяется на три сорта: низший, средний и высший.
Конечно, если менять на сажу высшего сорта, то и нескольких цзиней масляной сажи не хватит даже на один цзинь.
Так что на какое-то время жизнь Чжэньнян превратилась в однообразный труд по добыванию сажи.
Сажа для замеса туши не делается за день-два, даже при самом быстром ходе её нужно копить больше месяца, и это ещё очень мало.
А в настоящих тушечных мастерских бывало и так, что сажу накапливали целый год.
Процесс этот был утомительным и скучным, но Чжэньнян жила полной жизнью. К тому же несколько дней назад в дом принесли шелковичных червей, и теперь она каждый день собирала листья шелковицы и кормила червей, так что крутилась с утра до вечера, не чувствуя под собой ног.
Каждое утро она вставала ни свет ни заря и бралась за работу. А когда вконец уставала, умывалась, падала на постель и тут же засыпала крепко до самого рассвета.
— Ну что там, как всё прошло?
В ту ночь, уже глубоко за полночь, Чжэньнян разбудили голоса. Сквозь полотняную занавеску было видно тусклый свет в общей комнате, а по голосу она узнала мать.
— А что тут скажешь? Этот муж тётушки Цзиньхуа просто перешёл всякие границы. Когда мы только приехали, он, видно, уже всё знал, поэтому женщины по фамилии Су нигде не оказалось. Стали спрашивать его самого, так он до последнего отпирался, твердил, будто ничего такого и нет. А муж тётушки Цзиньсянь и вовсе умыл руки, сделал вид, что он тут ни при чём. Хорошо ещё, что дед раньше упоминал об этом в письме к отцу, так что отец всё это время потихоньку наводил справки и тайком следил за той Су. Только так мы и нашли её. А ребёнку уже три месяца — мальчик… — отвечал Ли Чжэнлян.
Старший брат вернулся?
Сон у Чжэньнян сразу как рукой сняло. Она набросила на себя одежду, вышла наружу: ей тоже хотелось услышать, чем в итоге закончилось дело тётушки Цзиньхуа.
Увидев её, Ли Чжэнлян улыбнулся:
— Разбудили сестрёнку?
— Нет, у нас ведь сейчас дома шелковичных червей растят, всё равно приходится вставать ночью проверять, — ответила Чжэньнян и, сев рядом с матерью, стала слушать брата.
В тихой ночи доносилось шуршание — это в соседней комнате молодые шелкопряды жевали тутовые листья.
Старший брат простодушно ухмыльнулся и кивнул.
— И что же? Так всё и спустили ему с рук? Позволили этому Ли Цзиньцаю и дальше жить, обнимая то одну, то другую? — с возмущением спросила Чжао.
— Матушка, ну как можно! На этот раз тётушка Цзиньхуа и вправду держалась твёрдо: хотела написать разводное письмо и выгнать Ли Цзиньцая. Но кто бы мог подумать, что такой взрослый мужчина и вдруг бух ей в ноги, на колени, и давай умолять о прощении! И прямо на месте написал разводное письмо той Су, прогнал её, даже ребёнка не захотел признавать. Видели бы вы его тогда — сопли, слёзы, ужас один… — Ли Чжэнлян покачал головой. — Смотреть противно было.
— И чем же всё в конце концов кончилось? — тут из комнаты с шелкопрядами вышла невестка Ду и тоже с любопытством спросила.
— Эх, всё-таки недаром говорят: хоть одну ночь муж и жена прожили, а сто дней милость остаётся. Муж тётушки Цзиньхуа уже до такого унижения дошёл, лицо своё в грязь уронил, ту Су выгнал, от ребёнка отказался. А тётушка Цзиньхуа добрая и мягкосердечная, ну как ей было всё это вынести? Вот и простила его. На этот раз он вернулся вместе с нами, — сказал Ли Чжэнлян.
— Ну, значит, и хорошо, — кивнула Чжао. — Мы ведь примерно к такому исходу и готовились.
— Что тут хорошего? — пробормотала Чжэньнян. — Этот Ли Цзиньцай и раньше плохо с тётушкой обращался, уже тогда ясно было, что человек он негодный. А теперь у той Су после родов всего три месяца прошло, ребёнку тоже только три месяца, а он её — раз, и выгнал, ребёнка — раз, и бросил. От такого прямо зубы сводит.
Она подумала ещё: интересно, знала ли эта Су раньше, что Ли Цзиньцай — приёмный зять в семье Ли? Если знала, значит, сама навлекла беду на свою голову. А если не знала, тогда Ли Цзиньцай и вовсе оказался последним подлецом.
Чжэньнян невольно вздохнула. Этот Ли Цзиньцай был сущим корнем беды. На этот раз его не смогли вымести из дома, а значит, кто знает, каких ещё дел он натворит потом. Но это уже было не то, во что она могла вмешаться. Оставалось лишь впредь потихоньку за ним присматривать.
Слова Чжэньнян мать и остальные, конечно, понимали. Но ведь недаром говорится: лучше снести десять храмов, чем разрушить один брак. Да и в подобных делах решать всё равно могла только сама Ли Цзиньхуа — посторонние тут ничем не помогут.
Подумав так, Чжао строго посмотрела на Чжэньнян, давая понять, чтобы та не болтала лишнего, и только потом спросила:
— А кто теперь будет заведовать чайной лавкой в Сучжоу?
— Закрыли её, — глухо ответил Ли Чжэнлян. — Чжэншэнь и Чжэнъянь проверили счета, и там большие убытки. Как не закрыть после такого?
— Вот ведь странно, — удивилась невестка Ду. — А раньше говорили, будто лавка очень прибыльная.
— Можно ли верить словам этого Ли Цзиньцая? — сердито фыркнула Чжао.
— Всё врал, хвастался, — коротко ответил Ли Чжэнлян.
На некоторое время все замолчали.
— Ладно, расходитесь спать. Завтра вставать рано, — махнула рукой Чжао. А потом обернулась к Чжэнляну: — Далан, с завтрашнего дня бери Чжэншэня и скорее начинайте делать угольные печки. Уже много кто у меня про них спрашивал.
В последние дни всякий, кто заходил к семье Ли просто поболтать или посидеть в гостях, непременно замечал эту печку и начинал расспрашивать.
— Угу, — кивнул Чжэнлян. — Перед отъездом я уже заказал у кирпичников при маслобойне печные сердечники. Остальное и сам смогу сделать. А если ещё позвать нескольких братьев из-под городских ворот, то дело можно будет сразу ставить широко.
После этого все разошлись по комнатам, и остаток ночи прошёл без происшествий.
- Фаньпу (饭铺 / fànpù) – простое заведение, где продавали готовую еду; не трактир высокого разряда, а скорее семейная закусочная или дешёвая столовая.
↩︎ - Неблагодарные волчьи глаза (白眼狼 / báiyǎnláng) – китайское бранное выражение о чёрствых, неблагодарных людях, которые не помнят добра.
↩︎ - Женщина у очага (烧火婆子 / shāohuǒ pózi) – грубоватое обозначение женщины, приставленной к тяжёлой кухонной работе: разводить огонь, таскать топливо, выполнять чёрную работу.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
