Слова бабушки и матери, доносившиеся снаружи, Чжэньнян будто вовсе не слышала.
Она не отрываясь смотрела на деревянную шкатулку перед собой.
Красный лак, серебряные линии — вещь выглядела изящной, даже дорогой. Но по местам стёртому, пятнистому лаку было ясно, что шкатулке уже много лет.
Замка на ней не было, только медное кольцо-застёжка. Чжэньнян осторожно сняла его и открыла крышку. Внутри шкатулка была разделена на несколько ячеек, и в каждой лежало по нескольку брусков туши, сложенных ровно и аккуратно.
Увидев их, Чжэньнян невольно замерла.
Вся эта тушь была сделана её собственными руками.
Она сразу поняла, что это именно те бруски, которые каждый день покупала у неё тётушка Ма.
Чжэньнян взяла один брусок и заметила под ним лист бумаги. Лист был сложен; в развёрнутом виде он оказался шириной примерно в три бруска туши, положенных рядом.
Бумага была исписана мелким-мелким почерком мэйхуа сяокай1.
Под сводом воротного прохода и без того всегда было темновато, а Чжэньнян ещё и сидела в комнате. Поэтому, хоть полдень уже и миновал, внутри стоял почти сумеречный свет, и разобрать написанное было трудно.
Она поднялась, зажгла масляную лампу и поднесла лист к огню.
Весь лист от начала до конца был заполнен разбором и оценкой туши: где именно недостатки, в чём ошибка — в саже, в подборе компонентов, в степени жара, в толчении пестом и вымешивании, — и как всё это можно исправить.
Читая, Чжэньнян с изумлением видела, сколько у неё до сих пор оставалось слабых мест в искусстве изготовления туши.
Её губы сами собой сжались в тонкую линию.
Она взяла другой брусок, и под ним тоже оказался такой же лист. Потом третий, четвёртый…
Под каждым лежало подобное заключение.
Просматривая их одно за другим, Чжэньнян поняла, что с этими замечаниями и подсказками её мастерство сразу шагнёт на новую ступень.
Но чтобы сделать для неё всё это, Седьмая бабушка, должно быть, потратила невероятно много сил и времени.
И если сказать, что Чжэньнян не была тронута, — это было бы ложью.
И вдруг она вспомнила, что многие из этих замечаний дед уже высказывал ей в последние недели, и она послушно всё исправляла. Только у него это было не так подробно и не так всесторонне.
Эта мысль пронзила её мгновенно.
Хлоп!
Чжэньнян захлопнула шкатулку, распахнула дверь и выбежала из комнаты.
— Дедушка, когда ты каждый раз давал мне советы по туши… это ведь Седьмая бабушка тебе подсказывала?
Старик Ли сидел во дворе на деревянной кадке и время от времени бросал на землю по нескольку зёрен риса. К его ногам теснился целый выводок цыплят.
Подбежав, Чжэньнян остановилась перед ним и спросила это в упор.
— Иди сюда, присядь, — старик похлопал по маленькой скамеечке рядом.
Чжэньнян села.
— Верно, — кивнул дед. — Твоя Седьмая бабушка была первоклассным знатоком туши. После того как ты в прошлый раз у Шестого деда нашла тушь Лунбинь времён Тан, она сразу сказала, что у тебя есть дар именно к распознаванию туши. Вообще-то, когда ты тогда принесла свой рецепт сажевой туши, она уже подумывала взять тебя в мастерскую и самой тебя направлять. Но в мастерской слишком сложные отношения. К тому же твой Девятый дед всё время держал ухо востро против меня. Твоя Седьмая бабушка боялась, что, если ты войдёшь в мастерскую, тебя там, наоборот, начнут стеснять, замкнут в пределах одного навеса, одного угла, и ты не сможешь развиваться широко. Поэтому в конце концов она отказалась от этой мысли. Вместо этого велела мне как следует заняться твоим обучением, а сама через меня понемногу передавала тебе то, что знала. Она очень высоко тебя ценила.
Тут старик Ли ненадолго умолк, а потом продолжил:
— Всё моё мастерство в тушечном деле пришло из мастерской. Но я ведь уже давно вышел из этого ремесла. И если бы не согласие твоей Седьмой бабушки, некоторые вещи, особенно касающиеся рецептур, я не имел бы права тебе передавать. И ещё, те формы для туши и резные доски, что я тебе дал, тоже прислала она. Мои собственные, что были у меня в молодости, твоя бабка давным-давно спалила в огне.
— Значит, ради меня Седьмая бабушка и вправду очень старалась, — тихо сказала Чжэньнян.
Слушая всё это, она почувствовала глубокое волнение.
Чем она заслужила такую заботу? За какие достоинства старшая госпожа относилась к ней с такой сердечностью?
— Вот и хорошо, что понимаешь, — сказал дед.
Чжэньнян помолчала, потом всё же заговорила:
— Но я всё равно не понимаю, зачем Седьмая бабушка решила поступить именно так. Да, у меня есть кое-какой талант к изготовлению туши, но ведь управлять целой мастерской — это не только уметь делать хорошую тушь. Тут нужны связи, умение вести людей за собой, авторитет… А у меня нет ничего из этого. Да ещё я женщина…
Чжэньнян никогда не считала, будто женщина на что-то не способна.
Но это была эпоха Мин. А в это время мир устроен именно так. Это была реальность, от которой нельзя отмахнуться.
— Не только дядя Цзиндун и управляющий Шао не захотят мне подчиняться. Даже рабочие внизу наверняка не примут меня всерьёз. И что тогда? Разве мастерская не развалится на части?
— Ты видишь только недостатки в том, что мастерская может перейти к тебе. Но почему не хочешь увидеть и преимущества? — спросил дед Ли.
— Преимущества? — Чжэньнян потёрла лоб. — Честно говоря, я не могу придумать ни одного.
— Во-первых, — сказал дед, — если с твоей Седьмой бабушкой что-то случится, между управляющим Шао и твоим дядей Цзиндуном больше не останется никакой прослойки, никакой возможности для примирения. А чем кончится их борьба? Либо Шао уйдёт из мастерской, либо твой дядя Цзиндун отделится и начнёт своё дело с чистого листа. И это ещё не самое страшное. Страшнее другое: после их схватки сироты и вдовы из главной ветви могут стать разменной монетой. Как же твоей Седьмой бабушке было бы уйти спокойно, зная такое?
Тут старик Ли снова закашлялся.
Чжэньнян поспешно подала ему чашку воды, и он отпил несколько глотков.
Сама же она в это время думала о том, что дед говорит правду.
Именно так всё и было записано в родословной — только ещё сложнее. Там в борьбу успел вмешаться и зять шестой ветви, и в итоге ни управляющий Шао, ни дядя Цзиндун не получили выгоды. А вот зятю шестой ветви досталось многое.
Зато главная, седьмая ветвь и впрямь закончила страшно: никто из них не избежал дурной участи.
Выходило, что Седьмая бабушка хотела сделать из неё — Чжэньнян — ту самую промежуточную силу, тот самый буфер.
— Во-вторых, — снова заговорил дед, — помнишь того мастера у воротного свода, который чинил железные котлы?
Услышав это, Чжэньнян вдруг вздрогнула.
У неё в голове молнией вспыхнуло то, что в её прошлой жизни часто называли «теорией починки железного котла»2.
— Этот мальчишка Тэтоу3 поступает нечестно, — сказал старик Ли. — Когда люди приносят к нему железный котёл залатать, он нарочно стукнет кое-как, так что маленькая трещина потом разойдётся всё шире. В конце концов чинить уже становится нечего, и хозяину котла остаётся только купить у него новый. Потому-то котлы у него и расходятся так хорошо. Конечно, поступает он дурно, брать с него пример не стоит. Но запомни: есть и другой случай — когда котёл на самом деле уже испорчен и пользоваться им нельзя, просто беда до поры скрыта. Тогда такой удар становится необходим.
— Ты хочешь сказать, дедушка, что, передав мне мастерскую, бабушка хотела сделать из меня того самого, кто ударит по котлу? — спросила Чжэньнян.
Она и сама понимала: как раз потому, что никто не пожелает ей подчиниться, все скрытые противоречия очень быстро полезут наружу.
К примеру, зять шестой ветви — Чжэньнян ни на миг не сомневалась, что, как только разойдётся весть о её наследовании мастерской, он непременно начнёт мутить воду.
— Ты должна будешь не только ударить по котлу, — вздохнул старый господин Ли. — Тебе ещё и новый выплавить придётся. Великая волна вымывает песок, а новое рождается лишь после разрушения. Твоя Седьмая бабушка и вправду возлагала на тебя надежды, каких и не выразить словами. Только путь этот будет очень тяжёлым.
Чжэньнян, поджав губы, погрузилась в раздумье.
Она-то как раз прекрасно понимала, насколько тяжёлым будет этот путь. Иначе не колебалась бы так мучительно.
Но не успели дед с внучкой до конца обдумать каждый своё, как вдруг ворота во двор распахнулись от сильного удара.
Чжэньнян поспешно вскочила и увидела, что вломился её старший брат.
Лицо у Ли Чжэнляна было белое как полотно, а глаза — красные, налитые кровью.
— Старший брат, ты что творишь? Словно привидение увидел, — растерянно спросила Чжэньнян.
— Вот именно! Взрослый уже человек, а носишься как угорелый. А если бы дверь сломал — кто бы за починку платил? — недовольно бросила Чжао.
— Далан, что случилось? — тихо и мягко спросила стоявшая рядом невестка Ду.
— Я… мой отец… мой отец… — пробормотал Ли Чжэнлян.
Каждое слово давалось ему так тяжело, словно он вырывал его из груди.
— Что с твоим отцом? Опять за старое взялся, да? Снова играть начал? — встревожилась мать.
Цзинфу вечно был источником бед. Неужели стоило только жизни немного наладиться, как он опять взялся за прежнее? Неужели снова залез в долги, и теперь за ним уже пришли кредиторы?
У Чжао сердце так и заходилось — то от страха, то от злости.
— Нет… Дядя Хуайдэ вернулся. Он принёс весть: под конец года отец ушёл с караваном за заставу скупать меха и женьшень. А на обратном пути они столкнулись с дацзы4. Всех людей в караване они перебили…
Договорив это, Ли Чжэнлян судорожно всхлипнул, осел на землю, обхватил голову руками и разрыдался в голос.
У Чжэньнян в голове словно что-то загудело и оборвалось.
Сначала никакой дочерней привязанности к Ли Цзинфу у неё не было, скорее, она злилась на него. Но с тех пор как он ушёл работать, всякий раз, когда возвращался кто-нибудь знакомый, он передавал через них письма и какие-нибудь мелочи — то несколько конфет, то ленты для волос, то цветные бусины.
Пустяки, не стоившие больших денег.
Но в таких вещах всегда чувствуется сердце.
Раз за разом, незаметно для себя, она всё же приняла его как отца.
И теперь, услышав, что с ним случилась беда, она вдруг почувствовала, будто в душе что-то сорвалось и провалилось в пустоту.
В носу защипало.
В это время у деда Ли чашка выпала из рук и разбилась о землю на мелкие осколки.
— Врёшь! — закричала Чжао. — Говорят же: добрые не живут долго, а бедствие живёт тысячу лет5. Твой отец сам был бедствием, разве мог он так просто попасть под саблю дацзы? Ты врёшь, да? Ах ты, нечестивый сын! Родного отца хоронить вздумал! Я тебя убью!
Она, словно обезумев, стиснула зубы, схватила деревянную колотушку и принялась бить Ли Чжэнляна.
А тот и не думал уклоняться, стоял и молча терпел.
— Мама, перестань, перестань! — в слезах бросилась к ней невестка Ду.
Чжэн Ламэй тоже подбежала помогать и вместе с ней удерживала Чжао.
И тут у дверей показался дядя Хуайдэ с узлом в руках. На лице его застыла тяжёлая скорбь.
— Хуайдэ… скажи ты, что с Цзинфу всё в порядке, правда? — в этот миг из комнаты уже выбежала бабушка. Глаза у неё были красные, и она обеими руками вцепилась в руку Фан Хуайдэ.
— Тётушка, прошу вас, сдержитесь и примите утрату. Это вещи брата Цзинфу. Я принёс их вам, — с покрасневшими глазами ответил тот.
— Нет… нет, не верю… Цзинфу, сынок мой… — простонала бабушка и разом осела на землю.
Чжэньнян бросилась её поднимать, но та будто окаменела — так и сидела на земле, не в силах шевельнуться. Тогда Чжэньнян сама опустилась рядом, крепко обняла её за плечи.
И тут бабушка уже не выдержала, уткнулась лицом в грудь внучке и горько, жалобно разрыдалась.
Старик Ли тем временем, дрожа всем телом, поднялся, подошёл и принял из рук Фан Хуайдэ узел.
— Спасибо тебе, Хуайдэ. Ты потрудился ради нас.
— Да что вы, дядюшка Ли… — сдавленным голосом ответил тот.
Потом вынул из-за пазухи два слитка серебра по десять лянов каждый — чистого, «снежного» серебра — и протянул старику.
— Дядюшка Ли, это хозяин брата Цзинфу велел передать вашей семье. Он просил не обижаться, что так мало, — больше у него просто не нашлось.
И, помедлив, добавил в объяснение:
— На этот раз и хозяин понёс страшный убыток. Чтобы собрать хоть эти деньги для семей погибших, ему пришлось продать товарный склад.
Погиб ведь не один человек — весь караван. Да ещё и весь ценный горный товар6 пропал.
Хозяин Ли Цзинфу разорился.
— Понимаем, — тяжело кивнул старик Ли, принимая серебро. — Ваш хозяин человек совестливый и справедливый.
— Дядя Хуайдэ… а где тело моего отца? — спросила Чжэньнян, всё ещё придерживая бабушку.
— Да, где Цзинфу? Где его тело? — отозвалась и Чжао.
После первой вспышки безумного горя она уже немного пришла в себя. За всю жизнь ей довелось хлебнуть столько бед и нужды, что после короткого припадка отчаяния рассудок в ней всё же взял верх.
Но Фан Хуайдэ лишь тяжело покачал головой.
— Караван погиб за заставой, на земле дацзы. Где теперь искать тела? Боюсь, к этому часу они уже давно стали добычей диких собак…
После этого Фан Хуайдэ простился и ушёл.
Чжэньнян, с глазами, полными слёз, подняла лицо к небу.
А рядом раздавались надсадные, рвущие сердце крики матери, её вопли к Небу и земле, и густая, тяжёлая скорбь всей семьи.
- Мэйхуа сяокай (梅花小楷 / méihuā xiǎokǎi) – «мелкий уставный почерк “цветы сливы”»; изящный каллиграфический стиль письма очень мелкими, аккуратными и чёткими иероглифами.
↩︎ - Теория починки железного котла (补铁锅理论 / bǔ tiěguō lǐlùn) – образное рассуждение о том, что иногда ценность заключается не в полном владении вещью, а в возможности удерживать вместе её расколотые части; в контексте речь, вероятно, идёт о роли посредника, скрепляющего распадающееся целое.
↩︎ - Тэтоу (铁头 / Tiětóu) – прозвище, буквально «Железная голова»; в народной среде такие прозвища часто употреблялись вместо личного имени.
↩︎ - Дацзы (鞑子 / dázi) – старинное китайское обозначение северных кочевых народов; в историческом контексте нередко употреблялось пренебрежительно по отношению к степнякам.
↩︎ - Добрые не живут долго, а бедствие живёт тысячу лет (好人不寿，祸害一千年 / hǎorén bù shòu, huòhài yī qiān nián) – поговорка о том, что хорошие люди уходят рано, а дурные, на зло всем, живут долго.
↩︎ - Горный товар (山货 / shānhuò) – собирательное название для товаров из горных районов: лекарственных трав, женьшеня, мехов, сушёных даров природы и прочего подобного.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
