В сердце Чжао Ши образовалась пустота, его лицо постепенно побледнело, он из последних сил сдерживал эмоции.
Кинжал, который он сжимал в ладони, словно глубоко вонзился в его собственное сердце. Он проглотил горечь, подступившую к горлу. В напряжённых веках чувствовалась распирающая боль, а перед глазами стлался слой чёрного ледяного тумана, скрывающего его гнев и печаль.
Голос Чжао Ши звучал несколько небрежно:
— Ты думаешь, Вэй Чиюй настолько чистый человек?
В этом слышалась и насмешка, и холодный сарказм.
За последние два года Вэй Чиюй действовал напористо, его методы были жестокими, решительными и беспощадными, не оставляющими места для манёвра. Только укрепив своё положение, он уже запятнал руки множеством жизней.
Минчжу поджала губы и молчала. Цвет лица, который ей с таким трудом удалось восстановить, снова стал болезненным.
Чжао Ши был одновременно опечален и разгневан её недавними словами. Очевидно, он безумно любил её улыбку, но только что та улыбка, промелькнувшая в уголках её глаз и губ, по-настоящему вонзилась в его плоть. Ему было невыносимо больно.
Чжао Ши с силой сжал запястье Минчжу, не давая ей возможности вырваться. Его тонкие губы слегка сомкнулись, а тон голоса казался ровным:
— За эти два года он поднялся по ступеням к синим облакам1, неужели полагаясь на мягкосердечие? Сколько жизней на его руках, боюсь, он и сам уже не помнит.
Минчжу мелко дрожала всем телом. Тонкая ткань одежды прилегала к её коже, лёгкий газовый подол юбки колыхался. Она уходила в спешке, не успев переодеться, и её летящий, полупрозрачный наряд выглядел слишком тонким.
Казалось, она дрожала от гнева на него. Она не была так красноречива, как он, и в какой-то момент даже не нашлась, что возразить.
Когда Минчжу начинала злиться или волноваться, она легко краснела, и её шея тоже покрывалась румянцем. На её нежно-белых мочках покачивались серьги из позолоченного красного агата, будто вот-вот готовы были упасть.
Видя, как она избегает его, словно змей и скорпионов, Чжао Ши чувствовал такую душевную муку, что готов был харкать кровью. Почему она стала ненавидеть его ещё сильнее, чем прежде?
Он знал, что нельзя торопиться. Когда он когда-то деспотично похитил её из семьи Мин и удерживал подле себя, он и не рассчитывал на её сердце.
Но человеческое сердце жадно.
Он хотел, чтобы она смогла искренне полюбить его, или хотя бы просто улыбнулась ему.
Минчжу подняла глаза, её чистый и ясный взор встретился с его взглядом:
— И что с того?
Она продолжила:
— Я не знаю, скольким людям он навредил, и не знаю, настолько ли он расчётлив, как ты говоришь. Я знаю лишь то, что он никогда не причинял мне вреда и не принуждал меня делать то, что мне не нравится.
Минчжу никогда не расспрашивала о делах Вэй Чиюя, и он тоже никогда не обсуждал при ней то, что происходило в управе.
Чжао Ши был не на шутку разгневан. Разве она не всегда считала его жестоким и хладнокровным? Почему же, когда то же самое касалось Вэй Чиюя, её отношение было совершенно иным?
Его пальцы слегка сжали её подбородок, ледяное дыхание коснулось её шеи.
Минчжу попыталась вырваться, но не смогла. Она слегка приподняла лицо, глядя прямо в чёрные глаза мужчины, и сказала:
— Даже если сейчас он преступник, ты не имеешь права запрещать врачу осмотреть его.
Гнев, скопившийся в груди Чжао Ши, никак не утихал:
— Иди к тому, кто его схватил. Это дело не имеет ко мне ни малейшего отношения.
Он лишь плыл по течению.
Если Вэй Чиюй умрёт от болезни в тюрьме до того, как дело будет расследовано, он сможет винить в этом лишь свою плохую судьбу.
Минчжу оттолкнула его, её покрасневшие глаза были полны ненависти.
Чжао Ши отвёл взгляд и негромко произнёс:
— Возвращайся со мной, и я велю отпустить его. Эти несколько дел тоже можно не расследовать.
Загнанный в угол кролик и тот кусается. Минчжу внезапно с ожесточением выхватила кинжал из его рук. Она приставила лезвие к своей шее. Это не было попыткой привлечь внимание, её запястье резко напряглось, и острое лезвие едва не перерезало горло.
Лицо Чжао Ши изменилось. Он вырвал нож из её рук, линия его напряжённой челюсти стала острой и суровой. В глубине его глаз застыл ледяной холод, по спине пробежал озноб, а нижняя одежда взмокла от холодного пота.
Он сжимал лезвие ладонью, острый край рассёк кожу, и тёплая кровь потекла по металлу, капая на рукава.
Чжао Ши словно не чувствовал боли, хотя на ладони отчётливо виднелись две страшные раны, а сочащаяся кровь выглядела пугающе.
С бесстрастным лицом он отбросил кинжал в сторону. В его взгляде, казалось, задрожали слёзы. Он выглядел хрупким и сокрушённым.
Внезапно Чжао Ши вспомнил сон, который снился ему снова и снова: картину того, как она умирает перед ним, вся в крови. Фонари из белой бумаги, человек, лежащий в гробу, надгробие среди зелёных гор.
Он намеренно избегал этих образов, не осмеливаясь вспоминать их. Каждый раз, когда память возвращалась, колющая боль в груди была такой сильной, что он едва мог разогнуться.
С самого детства у Чжао Ши редко случались неудачи. Всё было в его власти и расчётах в палатке полководца. Из-за характера — тёплого снаружи и холодного внутри — казалось, что его мало что заботит. Он был холодным и отстранённым, подобно морозной луне в небесах.
Раньше он и сам так считал.
Теперь же Чжао Ши давно понял, что у него тоже есть то, чего он боится. Он боится смерти Минчжу.
Последние два года Чжао Ши запрещал кому-либо упоминать имя Минчжу в его присутствии, не позволял проводить заупокойные службы и отказывался хоронить её. Всё это было лишь малодушным нежеланием признать, что она мертва.
- Подняться по ступеням к синим облакам (平步青云, píng bù qīng yún) — стремительно сделать карьеру, быстро достичь высокого положения. В даосизме бессмертные часто изображались парящими на облаках или улетающими в синее небо. В светском ключе это трансформировалось в идею, что человек, достигший успеха, как бы отделяется от земной суеты и «приземлённых» проблем, переходя в высшую лигу бытия. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
