Ду Чжаохуэй, которому было всего 24 года, уже мог представлять корпорацию «Чжэнжун» в Пэнчэне для переговоров по вопросам инвестиций.
Хотя за крупными суммами капитала следили люди, присланные Ду Чжэнжуном, сам Ду Чжаохуэй мог распоряжаться половиной средств. Любой коммерсант алчен, а такие, как семья Ду, чьи дела были не совсем чистыми, были еще более жадными; серые отрасли приносили сверхприбыли, и хотя политика в особой экономической зоне уже была очень хорошей, семья Ду хотела условий еще получше.
Лю Тяньцюань шел обходными путями, пытаясь наладить отношения с Тан Хунэнем.
С помощью подарков? С помощью женских чар? Пытаясь найти компромат на Тан Хунэня?
По мнению Ду Чжаохуэя, всё это были мелочные приемы, говорящие лишь о недостатке сил у Лю Тяньцюаня!
У Лю Тяньцюаня, конечно, не хватало сил; в корпорации «Чжэнжун» он был чужаком. То, что он мог выступить в роли авангарда группы — разве Лю Тяньцюань мог принимать решения по делам корпорации? Кроме тех, кто носил фамилию Ду, Ду Чжэнжун не верил никому; он не доверял даже тем, кто делил с ним ложе. Его три наложницы внешне пользовались разной степенью расположения, но в критический момент Ду Чжэнжун, скорее всего, отнесся бы ко всем одинаково.
Только кровь Ду Чжэнжуна, только дети по фамилии Ду были одной семьей.
Неважно, кто выиграет или проиграет в борьбе за семейное имущество, окончательным победителем всегда будет кто-то по фамилии Ду.
Люди с другими фамилиями тоже могли занимать должности в корпорации «Чжэнжун», но они никак не могли превзойти Ду Чжаохуэя.
Тан Хунэнь встречался с Ду Чжаохуэем дважды; этот молодой человек не был из тех, кто обладает мощным телосложением, и уж точно не был похож на элитного отпрыска из богатых гонконгских семей. Он был довольно худощав, но его присутствие ощущалось отчетливо.
Тан Хунэню казалось, что Ду Чжаохуэй несколько легкомыслен.
Но неизвестно, советовал ли кто-то Ду Чжаохуэю за кулисами, или нет — всего за две встречи за легкомыслием Ду Чжаохуэя Тан Хунэнь разглядел пугающую проницательность.
Образование этого старшего молодого господина Ду было посредственным, а гонконгские журналы сплетен и вовсе называли его плейбоем.
Его образ не соответствовал представлению об элите: никакой неброской одежды на заказ на Ду Чжаохуэе и в помине не было… Он был типичным прожигателем жизни, обвешанным мировыми брендами: блестящие туфли из крокодиловой кожи, маленькие золотые запонки на рубашке, бриллиантовые часы на запястье и кольцо на мизинце.
Едва появившись в городе Пэнчэн, старший молодой господин Ду изрядно напугал кое-кого.
В материковом Китае 84-го года было очень мало мужчин, носивших кольца. Даже обручальные кольца вошли в моду позже; в то время молодожены просто шли получать свидетельство о браке, делали черно-белую фотографию для него, а те, у кого были возможности, накрывали несколько столов для банкета и приобретали «четыре больших предмета» — на этом всё и заканчивалось.
Видя такого, как Ду Чжаохуэй, не похожего на других гонконгских боссов, секретарь Пэн, хоть и встречал старшего молодого господина Ду уже несколько раз, всё равно не мог удержаться от того, чтобы украдкой не разглядывать его.
— Господин Ду, руководитель просит вас войти.
Ду Чжаохуэй тут же встал со своего места.
— Если мэр Тан слишком занят, я могу подождать еще немного.
Секретарь Пэн улыбнулся:
— Даже если руководитель занят, услышав о приходе господина Ду, он выкроит время для вас.
Ду Чжаохуэй привез в Пэнчэн живые деньги; поговаривали, что первоначальные инвестиции составляли десятки миллионов гонконгских долларов. Тан Хунэнь курировал экономику и не мог выставить за дверь такого крупного «бога богатства». Даже если внешне этот «бог богатства» был блестящим, а внутри — черным как сажа, Тан Хунэнь должен был встретиться с Ду Чжаохуэем… Деньги сами по себе не являются первородным грехом, «деньги» не делятся на плохие и хорошие; им придают иное значение люди в процессе обращения.
Инвестиции — это одно, но попытки корпорации «Чжэнжун» прощупать границы дозволенного Тан Хунэня были недопустимы.
В материковом Китае привыкли называть людей «товарищ такой-то», но гонконгцы к этому не привыкли, поэтому секретарь Пэн называл его «господин Ду».
Тан Хунэнь называл его так же, и на лице Ду Чжаохуэя отразился преувеличенный испуг:
— Мэр Тан, можете называть меня просто Сяо Ду. Не смею претендовать на звание «господина», если отец узнает, он меня точно до смерти забьет.
Его игра была очень напыщенной, но не настолько, чтобы вызывать отвращение, в чем и заключалось определенное мастерство.
Тан Хунэнь предложил Ду Чжаохуэю сесть, и их разговор в кабинете продлился больше часа.
Мышление Ду Чжаохуэя было очень ясным. После завершения беседы Тан Хунэнь проводил его до двери:
— Я понял позицию господина Сяо Ду. Пэнчэн, конечно, приветствует инвестиции вашей группы, но проект, о котором вы говорите, должен быть обсужден на заседании городского правительства. Сделаем так: я приглашаю господина Сяо Ду принять участие в очередном рабочем совещании правительства на следующей неделе.
…
Ду Чжаохуэй держался с большим размахом, но не стал демонстрировать это перед Тан Хунэнем.
Когда он вышел из офисного здания городского правительства, его окружили несколько помощников.
— Старший молодой господин…
Внизу стояло несколько машин, из одной вышел Лю Тяньцюань.
— Чжаохуэй, как прошли переговоры? Эх, мэр Тан почему-то имеет предубеждения против нашей группы, не переживай, если не удалось договориться сразу.
С самого приезда в Пэнчэн Лю Тяньцюань целыми днями называл его «Чжаохуэй то, Чжаохуэй сё», будто он и вправду был родным дядей Ду Чжаохуэя. Даже родные дядья не были такими навязчивыми. Вне дома семьи Ду Ду Чжаохуэй никогда не щадил самолюбия Лю Тяньцюаня, но тот, к счастью, был толстокожим и мог продолжать говорить сам с собой.
Ду Чжаохуэй всегда игнорировал Лю Тяньцюаню, но в этот момент на его лице промелькнула редкая улыбка:
— У мэра Тана есть претензии к корпорации «Чжэнжун»? Еду можно есть всякую, а вот словами разбрасываться не стоит. Правительство Пэнчэна очень заинтересовано в нашем инвестиционном плане, и сам мэр Тан придает ему большое значение. Он уже решил официально обсудить его на рабочем совещании городского правительства на следующей неделе и даже пригласил меня принять участие.
Несколько помощников тут же принялись льстить, засыпая Ду Чжаохуэя похвалами.
Лю Тяньцюань буквально остолбенел!
Как это возможно? Сколько Ду Чжаохуэй пробыл в Пэнчэне, а уже заставил Тан Хунэня пойти на уступки? Разве это не выставляло его самого крайне некомпетентным?
Ду Чжаохуэй не стал бы лгать так, чтобы его быстро разоблачили.
Ду Чжаохуэй не обратил внимания на льстивых помощников и подошел к машине. Там стоял крупный мужчина. Ду Чжаохуэй швырнул ему папку, которая была у него в руках:
— Ты что, блядь, дурак? Столько времени учишься, а до сих пор не сообразишь, что к чему!
Только получив нагоняй, мужчина спохватился и открыл дверцу машины перед старшим молодым господином.
Ду Чжаохуэй уехал, продолжая ругаться.
Помощники переглянулись и быстро запрыгнули в другие машины, чтобы догнать его.
Лю Тяньцюань с силой пнул дверцу машины.
Этот щенок Ду Чжаохуэй был именно таким: в особняке семьи Ду — вежливый и покладистый, а за его пределами — вот такой высокомерный и ни во что не ставящий людей.
К тому же он никому не доверял, даже людям, присланным Ду Чжэнжуном; Ду Чжаохуэй относился к ним с пренебрежением.
Нет, тоже не совсем верно. Был рядом с Ду Чжаохуэем один человек, которого тот брал с собой повсюду. Говорили, что он появился возле Ду Чжаохуэя совсем недавно, но уже вытеснил некоторых прежних доверенных лиц. У Лю Тяньцюаня мелькнула мысль: не попробовать ли подобраться через этого приближенного Ду Чжаохуэя?
Любит ли он деньги или женщин, или и то, и другое — всё, что мог дать Ду Чжаохуэй, Лю Тяньцюань тоже мог предложить.
Если бы тот мог помочь, Лю Тяньцюань дал бы даже больше, чем Ду Чжаохуэй.
Лю Тяньцюань знал только то, что этот человек спас Ду Чжаохуэя, что он материковый китаец и на своей спине притащил Ду Чжаохуэя в Гонконг. Что же касается происхождения этого материкового жителя, Лю Тяньцюань действительно не знал. Ду Чжаохуэй часто распекал этого мужчину в пух и прах, и помощники даже завидовали тому, что Ся Дацзюнь удостаивается этой ругани — да, его звали Ся Дацзюнь.
При одном упоминании фамилии «Ся» Лю Тяньцюань инстинктивно почувствовал себя не по себе.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
