Тан Хунъэнь указал пальцем, и Ся Сяолань с Лю Фэнь оказались в самом центре бури.
Ся Сяолань держалась вполне невозмутимо. Бабушка Юй, опасаясь, что Лю Фэнь струсит, бросила на неё многозначительный взгляд, который говорил: «Этих Цзи уже втоптали в грязь, чего теперь бояться?»
Лю Фэнь выпрямила спину.
Она не боялась!
Если те, кто совершил ошибку, не испытывают угрызений совести, то почему должна бояться она?
— Вы думаете, что чужую дочь можно оскорблять как угодно? Что можно просто прийти в университет и отчитать её, не задумываясь, сколько проблем это ей принесёт… Если вы не пойдёте в университет и не извинитесь прилюдно, я… я поступлю так же с вашим сыном!
Любой родитель знает цену боли своего ребёнка.
Сяолань, плоть от плоти её, и так первые десять с лишним лет натерпелась обид.
Теперь Лю Фэнь не хотела, чтобы её дочь продолжала терпеть.
Она сама терпела столько лет, но семья Ся не стала относиться к ней лучше от этого; она лишь стала самой затравленной. Лю Фэнь на горьком опыте знала, каково это. Ей было трудно спорить с семьёй Цзи, она не знала высоких слов и не была особо образованной.
Но её дочь — не сорная трава при дороге, о ней есть кому позаботиться!
Невысокая Лю Фэнь встала перед Ся Сяолань в защитную позу, напоминая свирепую леопардицу. Цзи Я была ошеломлена её взглядом; ей показалось, что если она откажется извиняться перед Ся Сяолань, Лю Фэнь набросится и разорвёт её в клочья!
Но Цзи Я никогда не была из робкого десятка.
Сейчас она тоже была вне себя от ярости. Она никак не ожидала, что Цзи Цзянъюань решит остаться в стране. Тан Хунъэнь зажал семью Цзи в тиски, и Цзи Я понимала, что он действительно сделает то, о чём говорит.
Но если решение Цзи Цзянъюаня остаться ещё можно было списать на желание Тан Хунъэня наладить отношения между отцом и сыном, то зачем заставлять семью Цзи извиняться перед Ся Сяолань и Лю Фэнь?
Неужели Тан Хунъэнь специально привёл эту деревенщину, чтобы заставить её, Цзи Я, склонить перед ней голову и тем самым унизить?
Губы Цзи Я дрожали.
Цзи Линь тоже не выдержал:
— Мэр Тан, это же совершенно разные вещи!
Заставить Цзи Я хоть раз признать поражение и так было непросто, а он смешивает всё в одну кучу, пытаясь довести её до безумия?
Уж лучше бы Цзи Линь молчал — стоило ему заговорить, как бабушка Юй холодно фыркнула.
Из-за бабушки Юй Цзи Линь и правда не мог поднять головы.
У него было полно недостатков, но он хотя бы дорожил репутацией; статус «человека культуры» обязывал его соблюдать приличия. Перед всеми этими людьми он мог спорить с кем угодно, только не с бабушкой Юй!
Цзи Я была готова скорее умереть, чем извиниться, а её невестка едва ли не готова была сама встать на колени перед всеми.
Понаблюдав за этой сценой, Ся Сяолань не удержалась и взяла слово:
— Дядя Тан, это выглядит так, будто мы запугиваем её, пользуясь властью. Неискренние извинения мне не нужны.
Ся Сяолань очень хотелось, чтобы Цзи Я признала вину — ведь правда есть правда, а ложь есть ложь, и характером Сяолань обладала отнюдь не кротким.
— Сяолань…
Тан Хунъэнь не понимал её, а Цзи Цзянъюань и вовсе не сдержал возгласа.
Ся Сяолань обернулась:
— Цзи Цзянъюань, мы с тобой однокурсники. Благодаря дяде Тану мы могли бы стать добрыми друзьями, но у тебя есть мать, которая не знает слова «уважение», поэтому я больше не хочу с тобой дружить. Прежде чем мы окончательно разорвём отношения, я задам один вопрос: в том, какой она стала, нет ли и твоей заслуги? Если бы вы все так ей не потакали, она не выросла бы такой эгоисткой!
Насколько важно для человека чувство собственного достоинства?
Ся Сяолань считала, что достоинство порой стоит выше жизни.
Если бы кто-то пытался заставить её саму склонить голову силой, она бы не сдалась. Но если бы под угрозой оказались Лю Фэнь или семья Лю Юна, Ся Сяолань склонила бы голову ради близких! Даже если бы она была не виновата, минутное смирение стоило того, чтобы защитить родных от беды.
А если бы она действительно была виновата, то и говорить было бы не о чем.
Человек, не способный признать свои ошибки, казался Ся Сяолань истинным трусом.
Скверное отношение Цзи Я к Тан Хунъэню, её намеренные попытки разорвать связь между отцом и сыном, её самонадеянные выходки и преследование Ся Сяолань — вот что заставило семью Цзи сегодня искать мира. Можно сказать, что появление здесь семьи Цзи на девяносто процентов было обусловлено действиями самой Цзи Я… Желать жить в своё удовольствие, но не иметь для этого способностей и заставлять родных расхлёбывать последствия — за это Ся Сяолань искренне презирала Цзи Я.
Её вопрос заставил Цзи Цзянъюаня замолчать, не находя слов.
Но Ся Сяолань не остановилась:
— И ваш дядя… Господин Цзи Линь, возможно, считает меня чересчур напористой. Как же так, чиновник извиняется перед студенткой, а я ещё и набиваю себе цену, полагаясь на влияние семьи Чжоу? Так вот, я скажу вам: семья Чжоу больше не будет вам мстить. Цзи Я не хочет извиняться передо мной и моей мамой, и этот конфликт между нами не исчерпан. Я не стану ни на кого полагаться, чтобы давить на вашу семью. Но настанет день, когда я заставлю семью Цзи содрогаться при упоминании моего имени и лишу вас сна. Меня зовут Ся Сяолань, сейчас я просто обычная студентка — но в будущем я никогда не останусь просто обычной студенткой.
Чужое влияние временно.
Опора на саму себя — вечна.
Семья Цзи не смеет перечить ни семье Чжоу, ни Тан Хунъэню — их силы сопоставимы. Почему же тогда семья Цзи пытается помириться с Тан Хунъэнем, но отказывается извиняться перед Ся Сяолань?
Потому что Ся Сяолань лишь пользуется чужим покровительством. Семья Чжоу готова за неё заступиться, но семья Цзи считает, что Ся Сяолань ещё не стала полноправным членом семьи Чжоу. В их глазах угроза от неё стояла далеко после угрозы от Тан Хунъэня.
Тан Хунъэнь обладал собственной властью, с которой семья Цзи не могла не считаться.
Ся Сяолань же приходилось полагаться на помощь других, чтобы казаться опасной. В этом и заключалась принципиальная разница.
Будь Ся Сяолань сама по себе значимой фигурой, Цзи Я не посмела бы не извиниться, и семья Цзи сама бы приволокла её сюда в спешке.
— Хорошо сказано! Какая воля! — первой зааплодировала бабушка Юй.
Вторым пришёл в себя Тан Хунъэнь.
— Ну и девчонка…
Она была куда решительнее Цзи Цзянъюаня. Будь у Тан Хунъэня такая дочь, он бы души в ней не чаял.
Лю Фэнь крепко сжала руку Ся Сяолань, из последних сил сдерживая слёзы.
— Сяолань, у нас обязательно всё получится.
Никто не рождается великим. Если другие смогли добиться уважения, то они с Сяолань тоже смогут!
Члены семьи Цзи стояли, разинув рты.
Жена Цзи Линя не верила своим ушам: значит, извиняться не нужно?
Цзи Линю было не по себе.
Цзи Цзянъюань от стыда готов был провалиться сквозь землю.
И лишь на губах Цзи Я застыла неприкрытая насмешка. Ся Сяолань поддалась порыву чувств и сама отказалась от чужой помощи. Цзи Я не была тронута — напротив, теперь она тем более не собиралась извиняться.
Студенты всегда так самонадеянны, не знают жизни.
Без поддержки семьи Чжоу и без помощи Тан Хунъэня Цзи Я ни за что не поверила бы, что Ся Сяолань сможет заставить семью Цзи склониться.
— Что ж, если ты сможешь это сделать, я извинюсь перед тобой и твоей матерью. Встану на колени прямо на улице Чанъань и буду просить прощения, держа в руках табличку!
Сколько времени на это уйдёт?
Десять лет, двадцать или целых тридцать?
Цзи Я язвительно усмехнулась:
— Но если до самой моей смерти ты так и не сможешь превзойти семью Цзи, то уж извини — в этой жизни слов извинения тебе не дождаться, надейся на следующую.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
