— Сяоянь, ты зачем здесь на колени встала?
С неба падал легкий снег. Тянь Сяоянь неведомо когда опустилась на колени у самого входа. Из-за снега на земле она дрожала всем телом; снежинки продолжали опускаться на неё сверху, и на голове и плечах Тянь Сяоянь уже виднелись белые следы.
Несколько взрослых попытались её поднять, но Тянь Сяоянь вытащила из-за спины острое шило:
— Нет, я не встану! Если дядя Юн не позволит моему папе поехать на заработки, он велел мне стоять здесь на коленях до самой смерти и не подниматься. А если я вернусь, мне всё равно не жить.
Шило поблескивало холодным стальным блеском: один удар — и в шее будет дыра.
Кто теперь посмеет тронуть ребёнка?
На душе у Ся Сяолань было очень гадко. Приём, который она когда-то использовала сама, теперь обернули против неё же — как тут не чувствовать отвращение?
Ся Сяолань приставляла ножницы к своему горлу ради того, чтобы вырваться из семьи Ся.
Тянь Сяоянь всего одиннадцать лет; какой бы не по годам развитой она ни была, сама бы до такого не додумалась. Наверняка взрослые в семье подучили. Ради того, чтобы выгадать хоть какую-то пользу, семейство Тянь окончательно потеряло стыд. Канун Нового года — когда режут кур и потрошат рыбу, кровь привычна, но если прольётся человеческая кровь, как тогда справлять праздник?
Если не согласиться — это действительно значит довести Тянь Сяоянь до смерти.
А если согласиться — всё семейство Ся Сяолань не сможет проглотить эту обиду.
Лю Фэнь от ярости была готова пустить в ход кулаки. Она и шага из дома не сделала, а неприятности сами её нашли. Хоть и говорили, что пришли давить на Лю Юна, истинная причина была в том, что Тянь Лаосань имел на неё виды.
Когда человеку неведом стыд, он непобедим. Как только у кого-то хватает совести использовать собственного ребёнка для таких дел!
Лю Фэнь порывалась выйти наружу, но Ли Фэнмэй удержала её:
— Не ходи, сиди в доме. Выйдешь — только окажешь им честь!
Бабушка Юй тоже запретила Лю Фэнь выходить:
— Если родным родителям её не жалко, чего ты-то распереживалась? Ерунда это всё, ломаного гроша не стоит.
Неужели Тянь Лаосань мнит себя таким уж умным?
Будь бабушка Юй на месте Лю Юна, она бы сегодня сперва согласилась, да ещё и в самых красивых выражениях, а потом увезла бы Тянь Лаосаня в другой город… В Пэнчэне Лю Юн — хозяин положения, у него в подчинении столько рабочих, неужто он с одним прохвостом не справится? Уж она бы приструнила Тянь Лаосаня так, что у того бы поджилки тряслись при одном упоминании фамилии «Лю».
Был и способ пожёстче — сделать так, чтобы Тянь Лаосань уехал и больше не вернулся, но бабушка Юй полагала, что у Лю Юна на такое не хватит духу.
Словом, для бабушки Юй это было делом пустяковым. Решений — уйма, а тут целый дом взрослых людей даёт себя запугать маленькой девчонке?
— Отыщите Тянь Лаосаня!
Чэнь Ванда и сам не понимал, когда его авторитет успел так упасть. Тянь Лаосань воду мутит? Похоже, у семьи Тянь давно были свои планы и они хотели побороться за власть, раз раз за разом лезли на рожон.
Даже если бы Чэнь Ванда промолчал, у тех, кто пришёл сегодня к Ся Сяолань на обед, уже руки чесались. В конце концов, им предстояло ехать на заработки вместе с Лю Юном. Лю Юн — человек чести, и они не могли безучастно смотреть, как его обижают! Стоило дяде Да открыть рот, как несколько человек тут же бросились к дому Тянь искать виновника.
Видно, в прошлый раз Тянь Лаосаня недостаточно сильно побили!
Ся Сяолань думала примерно о том же, что и бабушка Юй: неужели нельзя приструнить одного проходимца?
Под взглядами стольких людей рука Тянь Сяоянь, сжимавшая шило, дрожала. На самом деле, любому взрослому достаточно было зайти к ней со спины и отобрать шило. Разве не скрутить им подростка? Но даже если сейчас забрать оружие, она могла найти другой способ причинить себе вред, когда никто не будет смотреть.
Лю Юн закурил. Нельзя втягивать детей в дела взрослых. Тянь Лаосань — настоящая дрянь, всё-таки мало он ему всыпал.
Все понимали, что Тянь Лаосань неправ. Но Тянь Сяоянь стояла на коленях на снегу, приставив шило к горлу… Женские сердца смягчились: по сравнению с притязаниями на повторный брак с Лю Фэнь, просьба Тянь Лаосаня дать ему работу у Лю Юна казалась уже не столь чрезмерной.
— А вдруг Тянь Лаосань и вправду исправился? — прошептал кто-то.
Бабушка Юй заметила, что общественное мнение начало склоняться в сторону Тянь Лаосаня.
Она не была удивлена: глупцов на свете всегда больше, чем умных, и ожидать от них собственного мнения не стоило.
Ся Сяолань посмотрела на дядю. Лю Юн затушил сигарету:
— Сначала отведите ребёнка в дом, пусть погреется у огня. Совсем ещё девчонка, чего доброго, колени отморозит.
Многие вздохнули с облегчением.
Ситуация была унизительной для любого, кто в ней оказался. Проклятый Тянь Лаосань — подлец, но никто не мог спокойно смотреть, как Тянь Сяоянь замерзает насмерть. Никто, включая Чэнь Ванда, не проронил ни слова, ожидая решения Лю Юна; заговорить первым — значило бы давить на него.
К счастью, Лю Юн не раздумывал слишком долго. Пока посланные за Тянь Лаосанем люди ещё не вернулись, он велел поднять Тянь Сяоянь.
Тянь Сяоянь слушалась только Лю Юна:
— Дядя Юн, вы согласны взять моего папу на работу? Папа сказал, что ему не нужно много денег, пусть платят столько же, сколько и остальным из деревни!
Лю Юну нестерпимо захотелось прирезать Тянь Лаосаня.
Вот что значит «дать палец — откусит руку». Тянь Лаосань — живой тому пример!
Если он возьмёт Тянь Лаосаня с собой, это всё равно что кормить его даром, да ещё и платить немало каждый месяц… Неужели Тянь Лаосань и впрямь решил, что Лю Юн — мягкотелый простак? Если любой деревенский проходимец сможет ему угрожать, как он вообще будет вести дела в Пэнчэне?
Лю Юн и сам не был паинькой: когда-то он промышлял контрабандой. Хоть и недолго, но это говорило о его смелости.
— Столько же, конечно, столько же. Раз дядя Юн пообещал — значит, так и будет. Ну, вставай скорее, иди в дом греться.
Голос Лю Юна звучал ласково, но Тянь Сяоянь всё ещё сомневалась.
Но ей было слишком холодно. Раз дядя Юн пообещал при всех, он ведь не возьмёт слова назад?
Из дома Ся Сяолань донёсся аромат еды. Тянь Сяоянь сглотнула слюну. У Ся Сяолань была не только вкусная еда, но и очень красивый дом. Жаль, что сестра Сяолань никак не соглашалась пустить её с братом к себе. Они ведь не съедят много, им хватит и остатков, и новой одежды не нужно — лишь бы не мерзнуть.
Такая малость — почему же сестра Сяолань не соглашается?
Тянь Сяоянь встретилась взглядом с Ся Сяолань, но в глазах той не было жалости. Несколько деревенских женщин подхватили Тянь Сяоянь; на этот раз она не сопротивлялась, и шило удалось без труда отобрать.
Тут Ся Сяолань увидела, что люди, ходившие за Тянь Лаосанем, возвращаются ни с чем:
— Все Тянь сегодня утром ушли на храмовую ярмарку в монастырь Байси. И старые, и малые — дома ни одного человека.
Ближайшие родственники ушли на ярмарку, а остальные, прослышав, что Тянь Сяоянь стоит здесь на коленях, не пожелали вмешиваться. Ся Сяолань едва не рассмеялась: в такой снегопад тащиться в монастырь Байси? Не было у семейства Тянь такой тяги к вере — они явно скрылись намеренно.
Она не успела ничего сказать, как показались три фигуры, приближавшиеся неровной походкой.
— Вот и дом А Фэнь. О, вы все на улице — как удачно! Сяолань, к тебе родственники приехали. У въезда в деревню снег слишком глубокий, их машина не проехала.
Какие ещё родственники? Те, кого вел за собой односельчанин, были не кем иными, как Тан Хунэнем и Сяо Ваном!
Тан Хунэнь появился так внезапно, что Ся Сяолань не сразу пришла в себя, а у Лю Юна едва челюсть не отпала. Тянь Лаосань, Тянь Сяоянь и прочее — всё мгновенно вылетело у Лю Юна из головы. В канун Нового года мэр Тан примчался из Пэнчэня в деревню Цицзин…
— Мэр Тан… Вы… как вы здесь оказались?
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
