Он был её.
Словно, произнеся это вслух, она могла и вправду завладеть им безраздельно. Не обращая внимания на мириады людей в Поднебесной, деля с ним каждый вдох и каждый миг, он принадлежал бы только ей одной.
Вокруг на мгновение воцарилась тишина.
Выражение его лица едва заметно изменилось. Одной рукой он поддержал её за затылок, заставляя поднять голову, а другой взял её за руку. Повернувшись, он повёл её вниз по улице.
— Твой, — произнесли его тонкие губы.
Но она извивалась, пытаясь вырваться, и, прильнув к нему, бесстыдно пробормотала, прищурив глаза:
— Я… я ещё хочу… — не успев договорить, она растерянно захлопала своими чёрными, как агат, глазами. Понадобилось мгновение, чтобы вспомнить, и она продолжила: — Хочу… хочу купить лубочные картинки!
Он остановился и посмотрел на бурлящую толпу на широкой улице. Его взгляд скользнул по аккуратным рядам лавок, а затем он развернулся и, ведя её за собой, сказал:
— Хорошо, пойдём купим тебе лубочные картинки.
Она хихикнула и, тут же вцепившись в его большую ладонь, потянула его вперёд, совершенно забыв, что позади её всё ещё ждёт слуга из резиденции Мэн.
Слуга застыл в ужасе и изумлении. Он узнал в этом человеке в парчовом халате с нефритовыми застёжками, от которого веяло благородством, самого государя, которого видел той ночью у резиденции. Он не мог поверить, что его госпожа осмелилась на улице на такое оскорбительное для трона поведение. …А государь не только стерпел эту вольность, но даже словом её не упрекнул!
И ещё… ещё собирался пойти с ней покупать лубочные картинки!
Слуга рукавом вытер холодный пот со лба. Подняв голову, он увидел неподалёку под навесом Хуан Бо, личного телохранителя государя, который манил его к себе.
Он поспешил к нему.
— Хуан… телохранитель Хуан, тот, кто только что… — пролепетал он. Вся прислуга в резиденции Мэн была лично отобрана Хуан Бо, поэтому его присутствие немного успокаивало.
Хуан Бо вскинул бровь.
— Не видишь, что в конце улицы стоят люди из дворцовой стражи? Всё ещё не понял? — Видя растерянность слуги, он добавил: — Чего застыл? Награды ждёшь? Живо подавай повозку в конец улицы и жди государя с твоей госпожой!
Слуга опрометью бросился назад.
Хуан Бо посмотрел в толпу. Увидев, как тёмно-красное пятно её платья мелькает уже в десятке шагов впереди, он тихо вздохнул и поспешил следом.
Вдалеке, у башни Сюаньдэ Императорского города, раздался удар колокола, гулкий и мощный, заглушивший людской гомон.
Навстречу им, плечом к плечу, шла пара — юноша и девушка. На их лицах было написано смущение, их руки под рукавами то соприкасались, то расходились, а при любом любопытном взгляде со стороны они тут же отстранялись друг от друга.
Она же, позабыв о приличиях, не сводила с них глаз. Наконец, она засмеялась и, отвернувшись, ещё крепче сжала его руку под широким рукавом его парчового халата.
Эта прекрасная ночь, эти дивные виды — как же хорошо!
Этот человек рядом — как же хорошо!
Никто на улице не знает, что она — Мэн Тинхуэй, а он — государь. Как же хорошо!
Она может делать всё, что захочет. Может вот так виснуть на нём, не боясь ни чужих взглядов, ни пересудов. Ведь он сам сказал, что он её, и никто его не отнимет!
Толпа колыхалась, фонари сияли, и хмель в её крови казался таким же романтичным и пёстрым.
Он был так добр к ней. Он отвёл её за лубочными картинками, а потом они обошли ещё несколько знаменитых лавок. Он покупал всё, что она хотела, и всё это время не отпускал её руки.
Выйдя из лавки, она надула губы и сказала, что хочет ещё сладкого вина. Он снова повёл её за вином и, облокотившись на перила, поил её с ложечки, заставляя прохожих с любопытством на них оглядываться.
Она знала — они ей завидуют. Он был так красив, так статен, так нежен и так снисходителен. Кто бы не позарился? Но он был только её, и она его никому не отдаст!
Она с таким трудом, с таким невероятным трудом заполучила этого мужчину. Даже ценой собственной жизни она не уступит его никому.
Ночь становилась всё глуше, тише и прохладнее. Ветер трепал её платье, раздувая пламя в её душе.
В пьяном бреду она нахватала столько всего, что, выйдя из лавки, не могла удержать в руках. Пришлось снять с плеч накидку, ссыпать всё в неё и, прижав узелок к груди, счастливо смотреть на него.
Пара нефритовых кроликов, прозрачных и сияющих, до чего же хороши; две нефритовые камелии, которые она приладила к мочкам ушей ещё до того, как за них заплатили; три ароматических платочка, один из которых, тёмно-фиолетовый, она из доброты душевной сунула ему за пазуху; набор серебряных игл, четыре катушки цветных ниток, пять бамбуковых палочек и целая стопка лубочных картинок — всё это она прижимала к себе, как сокровище.
Она долго смотрела на него, а потом, словно сделав поразительное открытие, воскликнула:
— Ты… ты сегодня покинул дворец… почему ты не закрыл глаз повязкой?
Плохо дело, плохо дело. Столица — у подножия трона. Кто из горожан не знает, что у государя глаза разного цвета? Он водил её по стольким местам, их видело столько людей! Что, если его узнали?
Словно нашкодивший ребёнок, она втянула голову в плечи и огляделась. Убедившись, что на них никто не смотрит, она с облегчением выдохнула. Кажется, пронесло.
Он не ответил, лишь поправил выбившиеся у неё на висках пряди, коснулся нефритовой камелии на её мочке и провёл тыльной стороной ладони по её пылающей щеке.
— Ты так хороша сейчас, что мне хочется тебя поцеловать, — тихо сказал он.
Она улыбнулась так, что глаза превратились в щёлочки. Он тоже был так хорош, что ей хотелось его поцеловать!
С этой мыслью она прижалась к нему и, забыв, что они на улице, потянулась к его губам.
Он позволил ей прильнуть к себе, но в следующий миг подхватил её и перекинул через плечо. Услышав её испуганный вскрик, он лишь слегка улыбнулся.
— Пойдём ко мне в резиденцию, хорошо?
Она почувствовала, как земля уходит из-под ног, и едва не выронила свои покупки. Разноцветные фонари проносились мимо, их свет падал на каменную мостовую, и на ней смутно отражался его силуэт с ней на плече.
Она смотрела на небо, на землю, и ей казалось, что этот перевёрнутый мир выглядит на удивление красиво. Повращав своими чёрными глазками, она перестала вырываться и послушно сказала:
— Хорошо.
Так он и донёс её до конца улицы, усадил в повозку резиденции Мэн, привёз в её дом и внёс в её спальню.
Не стоит и говорить о том, какой трепет охватил всю челядь в резиденции Мэн. Но даже Хуан Бо и его люди, что всю ночь издали охраняли государя, при виде этой сцены покрылись холодным потом.
Даже преданный и понимающий волю государя Хуан Бо счёл, что тот балует госпожу Мэн сверх всякой меры.
А она, Мэн Тинхуэй, была так пьяна, что не видела в этом ничего предосудительного!
Едва войдя в комнату, она бросила свои покупки и, словно волчонок, набросилась на него, целуя и покусывая, не давая ему даже зажечь свечу.
Он мог бы легко удержать её, но позволил ей бесчинствовать. Она тащила его за собой, упрямо и неловко, пока не увлекла на кровать, а он смотрел, как она с мутной от хмеля головой пытается развязать на нём одежду.
Пальцы её совсем не слушались. Провозившись долго и без толку, она наконец с досадой закрыла лицо ладонями, жалобно всхлипнула и бессильно упала ему на грудь. Потом, не двигаясь, приказала:
— Ты… ты сам сними!
Он медленно обнял её одной рукой, устроив так, чтобы ей было удобнее лежать, а другой неспешно начал расстёгивать собственную одежду. Когда верхний халат соскользнул, а нижнее одеяние распахнулось, он взял её маленькую руку и положил себе на обнажённую грудь.
— Теперь довольна? — тихо спросил он.
Она коснулась его крепкой груди и снова заёрзала беспокойно в его объятиях, что-то невнятно бормоча себе под нос. Причёска её окончательно растрепалась, и даже только что купленная нефритовая камелия с мочки уха укатилась в сторону, но она не обратила на это никакого внимания.
Вдруг он резко перевернулся и прижал её собой к постели. Наклонившись, глубоко вдохнул винный запах у её шеи, и его строгие брови взметнулись.
— Столько выпила. Посмотрю, как ты завтра утром пойдёшь на приём ко двору.
Она звонко рассмеялась, подняла руки, обвила его шею и передразнила:
— …Посмотрю… как ты завтра утром пойдёшь на приём ко двору…
Он не удержался от улыбки и легко коснулся поцелуем её румяных губ, пахнущих сладким вином.
— Раз ты так скучала по мне, почему вчера не явилась по указу в зал Жуйсы?
Опять он вернулся к этому.
Она нахмурилась, силясь вспомнить, но мысли никак не складывались. Кажется… кажется, она ведь даже не знала, почему он сегодня вообще появился здесь! В темноте она с трудом отыскала его глаза, а когда наконец разглядела, возмущённо спросила:
— Ты… ты зачем пришёл меня искать?
— Вчера дело Сюй Тина ещё не было решено. Я велел передать тебе указ, а ты отказалась явиться. Сегодня всё уже определилось, я снова велел тебя позвать, но тебя всё равно нигде не могли найти. Я решил, что ты опять забиваешь себе голову лишними мыслями, вот и «снизошёл» до того, чтобы прийти к тебе лично.
Она старалась слушать, но в голове у неё всё смешалось, и смысл ускользал. Услышала только «Сюй Тин» и «лишние мысли», надула губы и пробормотала:
— Дело… дело Сюй Тина… как я могла не… не обдумывать со всех сторон…
Именно «обдумывать со всех сторон», а не «забивать голову лишним»! Она толком не расслышала, что он сказал, но в душе упрямо поправляла его слова и обижалась: как он мог не понимать её намерений?
Он молча смотрел на неё.
Конечно, он понимал её намерения.
В деле Сюй Тина она оказалась умна настолько, что даже его удивила.
Она знала: если он сместит Сюй Тина с поста министра лишь из-за одного её обвинительного доклада, на него непременно навесят обвинение в том, что он слушает только одну сторону. Поэтому она привлекла Ляо Цунгуана и целую группу советников-цензоров из Цензората, заставив их один за другим подать доклады с обвинениями против Сюй Тина. Она подняла такой шум при дворе, что под конец, не смести он Сюй Тина, уже его самого стали бы обвинять в пренебрежении словами цензоров.
Пока официальный указ не был издан, она прекрасно понимала, что должна избегать подозрений. Она боялась, что её тайная аудиенция заставит людей думать, будто его решение было предвзятым из-за её слов. Поэтому она была так осторожна и не решалась оставить снаружи ни малейшей зацепки.
На самом деле он вовсе не придавал этому значения. Но она до смерти дорожила его добрым именем, шаг за шагом осторожно выстилала ему путь, боясь, что одна её оплошность повредит славе его мудрого правления.
Если бы не это её «обдумывание со всех сторон», пожалуй, даже он не смог бы составить такой указ, после которого весь двор — и гражданские, и военные сановники — смолк без возражений.
И всё же он предпочёл бы, чтобы она сейчас, пьяная, не могла ни о чём думать.
Пьяная она была такой милой и такой простой. Её тёмные глаза блестели, чистые, как её сердце.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
