Шэнь Сихэ была раздражена. У неё начались месячные, и первые два дня всегда проходили так; в сочетании с изнуряющим летним зноем, когда нельзя было использовать лёд, это делало её ещё более вялой.
Сказать об этом Сяо Хуаяну она не могла, а тот, как назло, совершенно не обладал проницательностью: он не только допытывался о причинах, но и протянул руку, чтобы коснуться её лба.
Стояла жара, которую она терпела с трудом, и не успела его ладонь приблизиться, как она почувствовала исходящий от неё жар. Невзирая на правила и приличия, Шэнь Сихэ вскинула руку и резко оттолкнула руку Сяо Хуаяна:
— Я же сказала, со мной всё в порядке.
Её сдержанный гнев и неприязнь заставили сердце Сяо Хуаяна болезненно сжаться. Он почувствовал растерянность и необъяснимую обиду; множество чувств теснилось в его груди, а выражение лица стало сложным, но он не знал, что сказать.
Он молча сидел в полушаге от неё, осторожно наблюдая, а в его глазах читались недоумение и тревога.
Шэнь Сихэ терзало необъяснимое смятение. Ей хотелось остаться одной, чтобы никто её не беспокоил. В этот миг даже присутствие Сяо Хуаяна казалось ей помехой: даже когда он молчал, само его существование, казалось, нарушало пространство вокруг неё.
С каких пор она стала такой вздорной?
Шэнь Сихэ сама испугалась своего властного поведения, и её лицо омрачилось ещё сильнее.
Сяо Хуаян пристально следил за ней и, заметив, что её недовольство лишь растёт, после недолгих раздумий тихо произнёс:
— В Дунгуне ещё остались дела, я пойду.
— М-гм, — холодно отозвалась Шэнь Сихэ, почувствовав облегчение.
Сможет ли она сдержаться, когда он уйдёт?
Сяо Хуаян заметил, что, едва он заговорил об уходе, её лицо прояснилось, и это причинило ему ещё больше боли. Он развернулся и ушёл, не оглядываясь.
Чжэньчжу, которую Шэнь Сихэ выставила караулить снаружи, увидела, как Сяо Хуаян с суровым лицом стремительно уходит. Было ясно, что он затаил обиду. Она принесла Шэнь Сихэ чашу с тёплым супом из белой древесной губки и лотосовых семян:
— Цзюньчжу, вы повздорили с Дянься?
Шэнь Сихэ странно посмотрела на неё:
— Вовсе нет.
— Дянься выглядел весьма расстроенным, — осторожно напомнила Чжэньчжу.
Шэнь Сихэ отхлебнула немного супа, затем замерла и отставила чашу. Вспомнив то, что произошло, она поняла, что действительно перегнула палку:
— Сама не знаю почему, но мне так тоскливо. Не хотелось ни говорить, ни видеть его. Не удержалась и нарушила этикет.
Чжэньчжу на мгновение опешила. Их цзюньчжу всегда была образцом благородства и грации; она редко сердилась и никогда не капризничала без причины. Даже с Ван-е и шицзы она порой бывала своенравной, но никогда — несносной.
А сегодня перед тайцзы-дянься она не смогла сдержать нрав.
Поняв причину, служанка сменилась в лице:
— Цзюньчжу, вы… вы ведете себя так, зная, что вам всё простят [1]…
— М-м? С чего бы это?
— Человеческая природа такова, что мы раскрываемся лишь перед самыми близкими и надёжными людьми. Чем роднее человек, тем меньше мы стесняемся и тем свободнее себя ведём, — подбирая слова, проговорила Чжэньчжу.
Шэнь Сихэ невольно нахмурила брови.
— Подумайте вот о чём: если бы на месте Дянься оказался кто-то другой, вы бы вели себя так же? — вкрадчиво спросила Чжэньчжу.
— Если бы это был кто-то другой, я бы его и вовсе не приняла, — ответила Шэнь Сихэ.
Сяо Хуаян мог входить так свободно лишь потому, что стал бывать здесь слишком часто. Теперь его даже не объявляли: привратник, завидев его, сразу пропускал внутрь. И если только Шэнь Сихэ не находилась в женских покоях, Чжэньчжу и остальные не смели останавливать Сяо Хуаяна.
— А если бы это был тот, кого нельзя не принять? Например, придворный слуга, посланный Бися? — привела другой пример Чжэньчжу. — Поступили бы вы с ним так же?
Разумеется, нет. Те люди исполняют волю императора, и Шэнь Сихэ отнеслась бы к ним с должным почтением.
Она не стала возражать, а лишь подумала о том, что Сяо Хуаян — тайцзы, и по статусу он выше любого посланника. Но в какой-то момент она, кажется, совсем забыла об этом. Отношение к нему стало непринужденным; отчуждённая вежливость и строгий этикет постепенно исчезли, и она перестала стеснять себя в его присутствии.
— Ты права… — Шэнь Сихэ никогда не была из тех, кто боится признать очевидное, и слова Чжэньчжу показались ей разумными. — Я действительно обошлась с тайцзы слишком вольно. Он из-за этого расстроился?
— Мне кажется, вовсе нет. Дянься надеется, что вы будете менее холодны с ним и станете проявлять свои истинные чувства. Только вот Дянься, верно, и не догадывается, почему вы сегодня так сердиты на него. Вы всегда держитесь с ним ни близко, ни далеко, и это заставляет его терзаться сомнениями 2. Потому-то он и… расстроился. Расстроился не из-за вашего холодного приема, а из-за того, что не знает, чем вызвал ваше недовольство.
— Неужели это правда? — Шэнь Сихэ чувствовала, что здесь что-то не так, но не могла понять, что именно. Окажись она на его месте, она бы точно не стала копаться в себе, а просто перестала бы замечать этого человека. От этой мысли ей стало ещё совестнее за свой поступок. — Через пару дней я навещу его и извинюсь.
Ей было не трудно признать вину, просто сейчас она чувствовала себя неважно и боялась, что вместо извинений всё закончится новой ссорой.
— Цзюньчжу, не нужно ждать. Уверена, завтра Дянься снова придет, — убежденно произнесла Чжэньчжу.
Шэнь Сихэ посмотрела на неё с сомнением — ей это казалось маловероятным. Чжэньчжу лишь загадочно улыбнулась, не проронив больше ни слова.
Тем временем Сяо Хуаян уже сел в повозку. Тянь Юань отчетливо чувствовал исходящее от тайцзы-дянься недовольство. Обычно, навещая дом цзюньчжу, Дянься задерживался до самого закрытия дворцовых ворот, а сегодня едва вошёл — и уже вышел…
Плохо, дело пахнет керосином.
— Тянь Юань, проверь, не совершал ли я в последнее время каких-либо неподобающих поступков? — внезапно заговорил Сяо Хуаян.
Тянь Юань осторожно спросил:
— Дянься имеет в виду… в чём именно?
Сяо Хуаян молча уставился на него своими тёмными глазами. Тянь Юань тут же спохватился:
— Дянься, если речь о цзюньчжу, то вы не совершали ничего предосудительного, разве что…
Сяо Хуаян, и без того пребывавший в дурном расположении духа, нахмурился ещё сильнее, видя заминку слуги:
— Ты решил играть в загадки со своим господином?
— Смиренный слуга не смеет, — сглотнув, ответил Тянь Юань. — Если цзюньчжу гневается на Дянься, то причиной могут быть лишь ваши слова… дерзость.
Слово «дерзость» он прошептал едва слышно, но Сяо Хуаян всё равно его разобрал. Сегодня он не сказал ничего особенного, и по сравнению с прошлыми разами его слова не стоили и упоминания. Прежде Шэнь Сихэ никогда так не реагировала, так почему же сегодня всё иначе?
— Нет, — Сяо Хуаян был уверен, что причина не в этом.
Тянь Юань разволновался так, что на лбу выступил пот. Под тяжёлым взглядом Сяо Хуаяна он выпалил первое, что пришло в голову:
— Это… смиренный слуга тоже не знает, почему цзюньчжу рассердилась. Возможно, дело вовсе не в Дянься? Быть может, её кто-то разозлил, а сорваться было не на ком, вот она и выбрала Дянься?
Сказав это, Тянь Юань готов был откусить себе язык. Снова он наговорил лишнего про цзюньчжу!
Однако Сяо Хуаян, выслушав его, внезапно смягчился, и уголки его губ невольно поползли вверх:
— Ты прав. Наверняка её кто-то разозлил, и поэтому она сорвалась на мне.
Ошарашенный Тянь Юань не понимал, почему Дянься так радуется тому, что на него накричали.
— Она сорвалась на мне, потому что больше не считает меня чужим. Она определенно питает ко мне чувства! — Сяо Хуаян так и просиял.
Тянь Юань: «…»
Вести себя уверенно и безнаказанно (有恃无恐, yǒushìwúkǒng) — ощущать полную безопасность и действовать без страха, полагаясь на чью-либо поддержку или благосклонность.
- Тревожиться о выгоде и потерях (患得患失, huàndéhuànshī) — пребывать в постоянном беспокойстве о том, чтобы что-то получить или не потерять. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
