Сяо Хуаян, чем больше думал, тем радостнее становилось у него на душе. Вернувшись в Дунгун, он, невзирая на палящий зной, с головой погрузился в дела личной сокровищницы. Он велел слугам перевернуть всё вверх дном, пока не отыскал короб с холодным нефритом, пожалованным из дворца много лет назад. Решив, что этого недостаточно, он немедленно отдал приказ Хуа Фухаю собрать как можно больше камней и отправить их мастерам, чтобы те сплели из холодного нефрита коврик.
Причиной тому послужило расследование, которое он поручил Тянь Юаню. Убедившись, что никто не обижал Шэнь Сихэ, Сяо Хуаян взглянул на висящее высоко в небе палящее солнце и подумал, что она, должно быть, просто плохо переносит жару, отчего её сердце и томится от зноя.
Хуа Фухай, обладая несметными богатствами и бесчисленными сокровищами, выделил несколько десятков человек, которые работали день и ночь. Спустя три дня коврик доставили Сяо Хуаяну. Всё это время он не виделся с Шэнь Сихэ, поэтому, захватив приготовленный подарок, тайцзы снова отправился в дом цзюньчжу.
Холодный ясный свет заливал землю, утреннее солнце, то скрываясь, то появляясь, застыло на углу загнутого карниза.
Шэнь Сихэ в это утро тоже приготовила кое-какие освежающие блюда и собиралась в Дунгун. Чжэньчжу говорила, что Сяо Хуаян вернётся на следующий же день, но прошло уже три дня. В делах императорского двора затишье, и она подумала, что он, должно быть, и вправду рассердился.
Признав свою вину, Шэнь Сихэ решила, что ей следует пойти и извиниться — гордость не была для неё преградой.
Они встретились прямо у ворот дома цзюньчжу. Шэнь Сихэ заметила, что сегодня на нём был абрикосовый халат с отложным воротником. Лицо его выглядело расслабленным, а в глазах светилась улыбка — было очевидно, что он пребывает в прекрасном расположении духа.
Она невольно взглянула на небо. В самый разгар лета рассветает рано, и дни стоят долгие. Хоть сегодня и не было императорского совета, в это время ему следовало бы заниматься государственными делами. Она специально рассчитала время так, чтобы прибыть в Дунгун, когда он закончит с утренними делами.
Раз Сяо Хуаян уже стоял перед её воротами, значит, он выехал по меньшей мере на четверть часа раньше.
— Ю-Ю, куда ты собираешься? — Сяо Хуаян, стоило ему увидеть Шэнь Сихэ у ворот, тут же лишился всякой радости в глазах.
Обычно, когда Шэнь Сихэ собиралась в Дунгун, она уведомляла об этом заранее. Не получив никаких вестей, Сяо Хуаян и подумать не мог, что она идёт к нему, и в его душе мгновенно вспыхнула ревность.
Солнечные лучи окутывали его, освещая лицо, подобное белому нефриту, и делая каждую его эмоцию предельно ясной.
Шэнь Сихэ медленно отступила в сторону:
— Дянься, прошу, входите.
«Она хочет принять меня и больше не собирается уходить?»
Сяо Хуаяну стало немного легче, но мысль о том, что она не виделась с ним три дня и теперь направлялась к кому-то другому, не давала покоя. Не приди он так рано, наверняка застал бы пустой дом. Радость снова улетучилась.
Он хотел что-то сказать, но побоялся рассердить её. Промолчать же было необъяснимо обидно, поэтому ему оставалось лишь с суровым видом войти внутрь.
Шэнь Сихэ сделала вид, будто не заметила его переменчивого настроения. Она и сама не знала, почему, несмотря на все её слова о его непостижимости, рядом с ней он вёл себя словно ребёнок, выставляя напоказ все свои чувства — радость и гнев, печаль и веселье.
Он был настолько искренним и живым, что порой казался совсем не солидным. В нём даже чувствовалась некая юношеская мягкость, которая не должна быть присуща совершеннолетнему ланцзюню1, однако Шэнь Сихэ, всегда недолюбливавшая ребячество в мужчинах, почему-то не могла сердиться на него.
— Дянься, присаживайтесь, — Шэнь Сихэ привела Сяо Хуаяна в беседку, стоявшую на сваях прямо над озером.
Чжэньчжу и другие служанки поставили корзины с едой и стали вынимать одно блюдо за другим. Сяо Хуаян смотрел на это, и его лицо постепенно светлело:
— Это приготовлено для меня?
— Я собиралась навестить Дянься в Дунгуне, — кивнула Шэнь Сихэ. — Ужинали ли вы, Дянься?
Даже если бы он поел, сейчас следовало ответить отрицательно:
— Нет, я как раз думал о твоих угощениях, Ю-Ю.
Шэнь Сихэ слегка улыбнулась, не разоблачая его лукавство. Она присела рядом и составила ему компанию. Только когда трапеза была закончена, она произнесла:
— Произошедшее в тот день — моя вина. Мне не следовало проявлять к Дянься неучтивость.
Сяо Хуаян удивлённо поднял брови:
— Неучтивость? Нет, Ю-Ю, ты со мной всегда была даже слишком учтива и никогда не переходила границ.
Она извинилась потому, что осознала, что не должна была показывать свой истинный характер, или потому, что действительно беспокоилась о его чувствах? Сяо Хуаян был умён и всегда безошибочно видел людей насквозь, но её сердце оставалось для него загадкой.
Не в силах догадаться, он спросил прямо:
— Ю-Ю, ты извиняешься потому, что считаешь, будто пренебрегла обязанностями хозяйки? Или же… потому что волнуешься, не расстроился ли я в тот день?
— А есть ли разница? — спросила Шэнь Сихэ.
— Разница огромна, — он был крайне серьёзен во всём, что касалось её слов и поступков. — Если первое, то ты просто считаешь, что не до конца исполнила долг гостеприимства. Если второе… это значит, что я тебе дорог.
Его взгляд был спокойным, но глубоким и непостижимым, словно бездна. Он не давил, но и не позволял уйти от ответа, пристально глядя на неё.
Шэнь Сихэ серьёзно задумалась и откровенно ответила:
— И то, и другое.
Она чувствовала и свою вину за неучтивость и своенравие, и в то же время заботилась о его чувствах.
Раз она дорожит им, этого уже достаточно. На лице Сяо Хуаяна появилась мягкая, довольная улыбка. Он махнул рукой Тянь Юаню, и тот поспешно принёс шкатулку, в которой лежал нефритовый коврик.
Сяо Хуаян встал и, открывая квадратный короб, обшитый шелком, проговорил:
— Это я был невнимателен. Лето в столице душное, а ты плохо переносишь жару. Неудивительно, что под палящим солнцем сердце твоё разгорячилось. Я специально приготовил для тебя этот коврик из холодного нефрита. Если постелить его на ночь, прохлада поможет тебе крепко спать.
Пластины холодного нефрита, соединённые между собой подобно доспехам, на ощупь были ледяными и очень приятными.
Оказывается, он решил, будто она проявила нетерпение лишь из-за летнего зноя и плохого сна.
Шэнь Сихэ почувствовала, как её сердца коснулось нечто нежное, и этот миг наполнил её глубокой благодарностью.
Он не разгневался, не стал её упрекать и не затаил обиды. Вместо этого он пытался понять причину её поведения: не обидел ли её кто-нибудь?
— Дянься, в мире говорят, что женщины часто капризничают без причины. Разве вы не думали, что и я в тот день просто вела себя вздорно? — спросила Шэнь Сихэ.
— Как это возможно? — взгляд Сяо Хуаяна был чист. — Моя Ю-Ю не из тех, кто поднимает бурю из ничего.
Он сделал паузу и улыбнулся ей двусмысленно и нежно:
— Для меня ты не можешь быть неправой. Если ты поступила резко, значит, виноват кто-то другой, кто посмел тебя спровоцировать.
— Но в тот день Дянься меня не провоцировали.
— Ю-Ю всегда чётко разделяет обиды и благодарности. Если в тот день расстроила тебя не я, значит, случилось что-то другое, в чём даже ты, при всём твоём уме, была бессильна. И раз ты не считаешь меня чужим человеком, то, сдерживая чувства в себе, сорвалась именно на мне, — улыбка Сяо Хуаяна становилась всё шире. — Это моё счастье. Если в будущем тебе станет неспокойно на душе, смело срывайся на мне, я приму это с радостью, подобно сладкому лакомству.
Шэнь Сихэ не смогла сдержать смеха:
— Это и есть «когда любовь глубока, во всём не видишь изъяна»2?
Сяо Хуаян улыбнулся, словно весенний ветерок:
— Ю-Ю, знаешь ли ты, почему я до сих пор ни капли от тебя не устал?
Шэнь Сихэ слегка покачала головой.
— И вовсе не потому, что я упрям и не привык отступать, пока не достигну цели. И не потому, что мною движет жажда покорения и я во что бы то ни стало хочу заставить тебя подчиниться, — тихо произнёс Сяо Хуаян. — А потому, что ты с самого начала и до сего дня ни разу не отрицала моих чувств к тебе.
Она лишь говорила, что не верит в вечную привязанность и что чувства между мужчиной и женщиной никогда не бывают долговечными.
***
- Совершеннолетие (及冠, jí guàn) — древний китайский обряд, во время которого юноше по достижении двадцати лет впервые надевали шапку. ↩︎
- Когда любовь глубока, во всём не видишь изъяна (爱之深，则无不是, ài zhī shēn, zé wú bùshì) — заглавие главы и идиома, означающая, что любящий человек склонен оправдывать любые поступки своего избранника. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
