Так и оказалось: ее тревога подтвердилась. Шэнь Сихэ явилась именно за ней, и сердце Юй Саньнин подскочило к самому горлу.
Она вспомнила тот день, когда Шэнь Сихэ на глазах у всех заставила Лян Данпу стоять коленями на осколках фарфора, а затем отправила в дом Лян с кровоточащими ранами. Люди из дома Лян не посмели и слова сказать, а Лян Чжаожун не стала призывать Шэнь Сихэ к ответу.
Прожив в столице год, она осознала, что в этом великом императорском городе все еще есть люди, благородные от рождения, которым позволено поступать по собственному произволу. Каждый обязан проявлять к ним почтение, и даже государь выказывает им больше снисхождения, чем остальным.
Одной из таких была Шэнь Сихэ.
Дочь из семьи принца другого рода, чей отец держал в руках треть всей военной мощи империи, супруга тайцзы династии — стоило ей лишь махнуть рукой, как бесчисленное множество людей наперебой подносили к ее ногам все, чего бы она ни пожелала.
— Саньнин не ведает, чем могла оскорбить цзюньчжу, и надеется, что цзюньчжу внесет ясность, — Юй Саньнин изо всех сил старалась сохранять спокойствие.
Она не чувствовала исходящего от Шэнь Сихэ намерения убить, но Шэнь Сихэ всегда действовала своенравно, и даже в присутствии свидетельницы Гу Циншу она не могла быть уверена, что Шэнь Сихэ ее не прикончит.
— Ты меня не оскорбляла, — бесстрастно произнесла Шэнь Сихэ. — Однако ты слишком дерзка: смеешь использовать кого угодно и строить коварные замыслы.
Услышав это, Юй Саньнин лихорадочно соображала, кого именно имела в виду Шэнь Сихэ. Она уже успела немного изучить ее: если дело не касалось самой Шэнь Сихэ, та могла и пальцем не пошевелить, будь вокруг хоть горы трупов. Человек, имеющий отношение к Шэнь Сихэ, ради которого та назвала бы ее дерзкой… Это могла быть только тайхоу.
Желая снискать расположение тайхоу, она пошла на риск в отчаянии1 и прибегла к тайной уловке. Она полагала, что все скрыто, но Шэнь Сихэ все же что-то почуяла. Юй Саньнин была уверена, что у Шэнь Сихэ нет доказательств, иначе та не стала бы действовать подобным образом. Но она также понимала: раз Шэнь Сихэ, даже не имея улик, считает виновной ее, то в данный момент упорство и отрицание лишь еще сильнее разгневают собеседницу.
Признаваться тоже было нельзя. Она лишь закусила губу и молчала, не сводя с Шэнь Сихэ тревожного, настороженного и напряженного взгляда, ловя малейшую реакцию.
— Цзюньчжу, убийство — это преступление, — подала голос Гу Циншу, осознав, что именно из-за Шэнь Сихэ они подверглись этой пугающей расправе.
Шэнь Сихэ перевела на нее взгляд. Глаза ее были холодны и спокойны. Незримое давление сковало Гу Циншу, словно что-то тяжелое легло ей на грудь, не давая вздохнуть. Этот взор, лишенный явной остроты, но вызывающий удушье; этот взгляд, в котором не было видимого высокомерия, но сквозило полное пренебрежение, внушал ей безумный страх.
Ее старшая сестра была такой же. Разница лишь в том, что Шэнь Сихэ казалась более безучастной, в то время как от Гу Цинжи веяло глубокой стужей.
— Убить одного или двоих — для меня нет никакой разницы, — бесстрастно ответила Шэнь Сихэ Гу Цинжи.
Она едва заметно подняла глаза, глядя на Моюй. Та мгновенно разжала руки. Лошади беспокойно задергались, и повозка стремительно сорвалась вниз, с силой ударившись о запертую заднюю дверь кузова. Юй Саньнин впилась ногтями в стенки, оставляя глубокие борозды на дереве; в это мгновение ее захлестнул невыразимый ужас. Скрежет балансирующей над пропастью повозки, подобно заклятию смерти, терзал ее сердце, доводя страх до предела.
Увидев это, Гу Циншу невольно в ужасе отступила на шаг. С другой стороны Чжэньчжу и Биюй уже сбили с ног всех ее охранников и бросились к Бу Шулинь — втроем они атаковали теневых охранников, приставленных к ней Сяо Чанцином.
Такое бедственное положение заставило Гу Циншу замолчать, несмотря на обиду и затаенную ненависть в душе.
— Цзюньчжу… Цзюньчжу, лучше прикончите меня сразу! — Юй Саньнин было страшно, в ее глазах, которые она больше не могла контролировать, заблестели слезы. Однако она понимала, что перед Шэнь Сихэ любые слова бесполезны: если та решила, что кто-то должен умереть, она своего решения не изменит.
Она не знала, почему была в этом уверена, — интуиция твердила ей, что Шэнь Сихэ именно такой человек.
— Отпускай, — голос Шэнь Сихэ еще не успел развеяться по ветру, как охранники, из последних сил державшие веревки, разжали руки. В то же мгновение повозка рухнула в бездну.
В ночном воздухе пронзительный крик Юй Саньнин разорвал тишину. Она вылетела из повозки и уже приготовилась разбиться вдребезги, но вдруг чья-то рука крепко схватила ее, не дав рухнуть в колючие заросли кустарника. Ее сердце бешено колотилось, готовое выскочить из груди. В миг падения она испытала такой леденящий ужас, словно душа ее рассталась с телом. Юй Саньнин, всегда старавшаяся быть сильной и не позволять себе слез, не выдержала и громко разрыдалась.
Моюй, приложив усилие и используя веревку, втащила ее наверх и просто бросила в сторону. Боль от удара о землю привела Юй Саньнин в чувство. Заливаясь слезами, она поползла к Шэнь Сихэ и, непрестанно кланяясь, взмолилась:
— Цзюньчжу, пощадите! Я… я больше не посмею, никогда больше не посмею…
Шэнь Сихэ посмотрела на доведенную до крайности Юй Саньнин, умоляющую о пощаде, затем перевела взгляд на теневого охранника, который все еще сражался с Бу Шулинь и двумя служанками, не уступая им в мастерстве. На сегодня у нее не было намерения убивать. Методы Юй Саньнин были жестоки — она обманом заставляла людей принимать яд и кончать с собой, но не Шэнь Сихэ должна была вершить над ней правосудие.
Убив Юй Саньнин, ей пришлось бы убить и Гу Циншу, иначе возникло бы слишком много хлопот. Гу Циншу не была ее врагом, и Шэнь Сихэ не могла заставить ее замолчать навеки лишь для того, чтобы скрыть одно убийство.
— Запомни этот день. Если будет следующий раз, у тебя не останется возможности просить о пощаде, — бросив это последнее предупреждение, Шэнь Сихэ развернулась и вошла в свою повозку.
Бу Шулинь и остальные прекратили схватку, теневой охранник тоже не горел желанием продолжать бой; каждый вернулся к тому, кого был обязан защищать.
Повозка проехала мимо Гу Циншу и ее людей, ударившись в бег. Гу Циншу смотрела на разбитую в ущелье повозку, на поверженных охранников и на скрывающуюся в ночи Шэнь Сихэ; ее взгляд был полон холодной ярости и досады. Никто никогда не вёл себя столь яростно. Когда-то она считала свою старшую сестру самой заносчивой женщиной в мире, но лишь сегодня поняла, что такое истинно никого не ставить ни во что2.
Шэнь Сихэ бросила их в таком плачевном состоянии. До летнего дворца оставалось еще около часа езды, и если они, две нежные благородные девушки, отправятся пешком, то доберутся лишь к рассвету, представ перед всеми в самом жалком виде. Место было окружено горами. Даже если отправить охранника назад, чтобы известить Сяо Чанцина, им придется ждать подмоги два часа. В глухом лесу, даже в сопровождении искусного теневого охранника, им было страшно.
Даже если по возвращении они расскажут Бися, что это Шэнь Сихэ довела их до такого состояния, Бися не поверит. У них нет доказательств, к тому же между ними и Шэнь Сихэ никогда не было вражды. В глазах жителей столицы с Шэнь Сихэ действительно лучше не связываться, но она никогда не затевала ссоры без причины.
Шэнь Сихэ едва успела отъехать от них на достаточное расстояние, как приказала остановиться там, где они не могли ее видеть.
— Если Дянься сейчас же не выйдет, пусть не обижается, когда я зажгу наркотический аромат или выпущу ядовитую иглу.
Едва она договорила, как из темноты вынырнула тень и уверенно опустилась перед повозкой. Человек смотрел на Шэнь Сихэ с нежной и любящей улыбкой.
- Идти на риск в отчаянии (铤而走险, tǐng ér zǒu xiǎn) — совершить опасный поступок в безвыходной ситуации. ↩︎
- Никого не ставить ни во что (目中无人, mù zhōng wú rén) — крайняя степень высокомерия и пренебрежения к окружающим. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
