Сяо Чанцин и Сяо Чанъин были по-настоящему поражены бесстыдством Сяо Хуаяна.
Все затеяла их а-нян. Проиграв, они признали поражение и не затаили зла — это уже свидетельствовало об их великодушии и благоразумии. Будь на их месте кто-то другой, многие ли удержались бы от мести?
А Сяо Хуаян умудрился с полной уверенностью в своей правоте потребовать, чтобы они помнили о его благодеянии.
Шэнь Сихэ бросила взгляд на Сяо Хуаяна. Сперва она подумала, что его слова о благодарности Сяо Чанцина и Сяо Чанъина — лишь шутка; это было не в его характере. Она и представить не могла, что он скажет это всерьез.
Даже ей, не говоря уже о братьях Сяо Чанцина, было трудно подобрать слова.
Но перед посторонними, какой бы вопиющей ни была логика Сяо Хуаяна, Шэнь Сихэ, разумеется, встала на его сторону.
— Я действительно пощадила Жун-чжаои. Синь-ван и Ле-ван не из тех, кого легко провести. Скажу прямо: дело не закончилось взаимным уничтожением по нескольким причинам. Во-первых, Синь-ван-дянься — противник не из простых. Чтобы лишить жизни Жун-чжаои, сперва пришлось бы покончить с Синь-ван-дянься.
Лицо Сяо Чанъина изменилось.
Сяо Чанцин же продолжал улыбаться, словно принимая слова Шэнь Сихэ за похвалу и признание своих заслуг.
— Во-вторых, после событий на Северо-Западе Бися опасается Дунгуна и меня. Это дело касается меня напрямую, и в конечном счете выгоду извлекаю я, поэтому я не желала раздувать шум и окончательно рвать отношения с Бися.
— В-третьих, чем масштабнее заговор, тем больше в него вовлечено людей. Появляется слишком много случайностей, и неизбежны потери. Мои люди и люди Бэйчэня не должны были погибнуть здесь.
Именно третий пункт был главным опасением Шэнь Сихэ. Покушение на императора Юнина могло и не увенчаться успехом; затевать нечто столь грандиозное и провалиться, теряя при этом тщательно обученных людей… Шэнь Сихэ было бы больно это видеть. Жизнь Жун-гуйфэй не стоила таких жертв.
— Поэтому я не собиралась требовать благодарности от двоих Дянься за то, что проявила милосердие к Жун-чжаои, — спокойно договорила Шэнь Сихэ и сменила тему: — Однако не я ли избавила Синь-ван-дянься и Ле-ван-дянься от их главной тревоги?
Сяо Чанцин замер.
Этим словам он ничего не мог возразить. Если и существовал кто-то, ставший его главным препятствием и заботой, то это была его а-нян.
Долг за рождение и воспитание… Разве можно разорвать эту связь и не прослыть при этом человеком с сердцем волка и легкими собаки¹?
Ему было трудно смириться с поступками а-нян. Пока она занимала высокое положение и всем сердцем была предана Бися, она продолжала бы совершать действия, ставящие его в безвыходное положение. Теперь же она была жива, сохранила величие и богатство, но оказалась заточена во дворце Ханьчжан — для Сяо Чанцина это и впрямь было огромной радостью.
Если фраза Сяо Хуаяна казалась возмутительным софизмом, то слова Шэнь Сихэ, несомненно, попали в самую точку. Милосердие бывает разным; сохранение жизни вовсе не гарантирует прежнего почета и достатка.
Сяо Чанцин прищурился. Он помнил, что когда Бися выносил приговор его а-нян, шуфэй замолвила за нее слово, благодаря чему ей удалось избежать худшего. Шэнь Сихэ не стала дожимать ситуацию, идеально выверив меру.
Будь она чуть мягче — и а-нян, возможно, снова стала бы вмешиваться в его дела. Будь она чуть жестче — и а-нян неизбежно превратилась бы в бездомную собаку.
— У тайцзыфэй острый ум и искусные методы, — с восхищением произнес Сяо Чанцин. — Я признателен тайцзыфэй за проявленное милосердие. Могу ли я, сяован, чем-то услужить вам?
— Рядом с тайцзыфэй есть я, так что услуги пятого брата не требуются. Тебе нужно лишь помнить о доброте тайцзыфэй, — спокойно перебил Сяо Хуаян, не дав Шэнь Сихэ ответить.
Сяо Чанцин пытливо посмотрел на Сяо Хуаяна. Сяо Хуаян открыто встретил его взгляд. Через мгновение Сяо Чанцин отвел глаза:
— Я запомню эту помощь тайцзыфэй. Час уже поздний, нам пора в путь. Прощайте.
Шэнь Сихэ и Сяо Хуаян не стали их удерживать. Сяо Чанъин последовал за братом, лишь перед самым выходом обернулся, но не задержался и ушел вслед за Сяо Чанцином.
— Зачем ты сказала это Синь-вану и Ле-вану? — не понимала Шэнь Сихэ.
На самом деле она вовсе не собиралась заставлять их чувствовать себя обязанными. Она не делала им добра, она лишь взвешивала всё, исходя из собственных интересов. Ей было безразлично, что подумают братья Сяо Чанцин. Даже если бы они затаили злобу — ну и пусть, это лишь означало бы тайную вражду.
Сяо Хуаян взял Шэнь Сихэ за руку. Он просто держал ее ладонь в своей и молча, с нежностью смотрел на нее, ничего не объясняя.
Шэнь Сихэ долго ждала ответа, но так и не дождалась, поэтому попыталась додуматься сама. Сяо Хуаян, конечно, не боялся ненависти братьев Сяо Чанцин — в этом мире не было ничего, что внушало бы ему страх.
Вспомнив его слова о том, что он рядом и услуги Сяо Чанцина не нужны… Но если Сяо Чанцин когда-то понадобится, то это может быть только в случае…
— Бэйчэнь, — Шэнь Сихэ инстинктивно сжала его руку. — Говорила ли я тебе, что не люблю загадывать слишком далеко? Человеческая жизнь переменчива. Этот путь может длиться еще десятилетия, а может оборваться завтра.
— Я никогда не строю планов на далекое будущее не потому, что я слишком осторожна. Просто я считаю, что даже путь в тысячу ли нужно проходить шаг за шагом, твердо и уверенно, чтобы достичь доброго конца.
Сяо Хуаян беспокоился, что с ним случится беда, поэтому прокладывал ей дорогу. Он даже специально использовал свой дерзкий софизм, чтобы на его фоне ее последующее понимание ситуации выглядело благороднее. Неужели он, будучи столь мудрым, не догадался бы сам указать Сяо Чанцину на выгоду от нынешнего положения Жун-гуйфэй?
— Я никогда не считал, долгой будет моя жизнь или короткой. До встречи с тобой жизнь для меня была чем-то… необязательным, — Сяо Хуаян поднес руку Шэнь Сихэ к своей щеке и медленно закрыл глаза. — Я никогда не боялся ни старости, ни болезней, ни смерти. До встречи с тобой боль была для меня привычной и нечувствительной.
— Но теперь я считаю дни и боюсь. В глубине души я не сдаюсь и верю, что смогу преодолеть это испытание. Однако каждый раз, когда я вижу тебя, радость сменяется неодолимым страхом, рожденным любовью; я невольно начинаю готовиться к беде в мирные времена².
— Самообладание, которым я так гордился, рушится перед тобой. Я не могу перестать думать: а если меня действительно не станет? Что я смогу сделать для тебя? Что смогу оставить? Как мне поступить, чтобы сожалений осталось меньше?
Сердце Шэнь Сихэ внезапно сжалось, словно его наполнили ватой — теплой и мягкой, но мешающей дышать.
— Бэйчэнь…
Он был столь уверенным в себе и могущественным тайцзы, не знающим сомнений, и Шэнь Сихэ впервые ощутила в нем столь сильную тревогу.
Он говорил ей бесконечно много прекрасных слов, но именно это признание заставило ее душу содрогнуться.
Даже находчивая Шэнь Сихэ в этот миг не знала, что ему ответить.
— Не думай обо мне слишком хорошо, — Сяо Хуаян открыл глаза, и его темные зрачки приковали ее к месту. — Ведь я, зная, что моя жизнь висит на волоске, всё равно не в силах отпустить тебя. Зная, что мое будущее туманно, я всё равно продолжаю тревожить твое сердце…
Он усмехнулся с горечью:
— В конечном счете, я всего лишь эгоистичный смертный.
Ему не следовало привлекать ее к себе — по крайней мере, до тех пор, пока не будет найден антидот от редкого яда в его теле. Даже если бы она не дождалась того дня и была вынуждена выйти замуж, он должен был позволить ее сердцу оставаться спокойным, как гладь воды. Тогда она не горевала бы после его ухода.
Но он не смог. Сердце ему не подчинилось.
— Бэйчэнь, давай заведем ребенка.
Русский перевод (狼心狗肺, láng xīn gǒu fèi) — человек с сердцем волка и легкими собаки; идиома, описывающая крайне жестокого, неблагодарного и подлого человека.
Русский перевод (居安思危, jū’ānsīwēi) — готовиться к беде в мирные времена; идиома, означающая необходимость проявлять бдительность в спокойной обстановке и обдумывать возможные опасности, когда всё идет хорошо.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
