— Вот и умница, — он ласково потрепал меня по макушке, а в его глазах заплясали смешинки.
Должно быть, снадобье оказалось настолько горьким, что у меня помутилось в голове и заложило уши, ведь мне почудилась в его голосе нескрываемая нежность. Настоящее сумасшествие.
Дни стояли на редкость холодные. Беспокоясь, как бы беременные Шэнь-ваньжун и наложница Сун не простудились, я велела Чжижун отправить им побольше угля, да и сама время от времени навещала их.
По утрам, когда они приходили выразить мне почтение, я еще едва держалась на ногах от сонливости. Слушать, как юные девицы подначивают друг друга и препираются — пожалуй, лучшее средство, чтобы поскорее стряхнуть с себя остатки сна.
Как-то вечером, стоило мне допить лекарство, Чжан Цзинсин вдруг спросил, не хочу ли я прогуляться за пределами дворца. Решив, что мне послышалось, я подозрительно прищурилась:
— Ты ведь не разыгрываешь меня?
Он в ответ поинтересовался, обманывал ли он меня хоть раз. Я призадумалась — и правда, он ведь никогда мне не лгал.
Все последующие дни я буквально летала на крыльях от радости. Когда Чэнь-гуйи спросила, какое такое счастье на меня свалилось, я лишь загадочно улыбнулась и прошептала ей на ушко:
— А ты угадай!
Чэнь-гуйи одарила меня таким невозмутимым взглядом, что я невольно подумала: «Интересно, она сейчас прикидывает, какое наказание полагается за оскорбление императрицы?»
В конце двадцать первого года эры Цзинхуэй всё государство Ци праздновало наступление Нового года. Я уже во второй раз принимала подношения и устраивала новогодний пир, так что дело шло куда спорее. Момо Чжан ласково подметила, что государыня у нас на редкость смышленая.
Как по мне, она мне просто льстила.
Во время праздничного ужина я предложила Чжан Цзинсину по случаю торжества повысить наложниц в рангах, на что он легко согласился, доверив всё моим заботам.
А затем шепнул, чтобы, вернувшись во дворец, я переоделась во что-нибудь простое и удобное — сегодня он заберет меня из дворца.
Моему восторгу не было предела!
Я приказала повысить всех в рангах на одну ступень, и все, кажется, остались очень довольны.
Когда пир подошел к концу, я поинтересовалась у Чэнь-гуйи — ох, нет, теперь уже у Чэнь-сюи1, — понравились ли ей сладкие рисовые шарики в винном соусе. Она с улыбкой кивнула и шепнула, что сразу догадалась: это я распорядилась подать их специально для неё.
Мы с ней весело пошептались еще немного, а потом я поспешила обратно в свои покои, боясь, как бы Чжан Цзинсин не потерял терпение.
Я выбрала нежно-розовое платье персикового оттенка, а Чжижун, боясь, что я замерзну, набросила мне на плечи белую лисью шубку. В ней я стала похожа на маленький пухлый комочек. Выйдя наружу, я увидела Чжан Цзинсина, он по-прежнему стоял там, в своем неизменном черном одеянии.
Мне подумалось, что рядышком мы вылитые Хэй-Бай Учан — Черный и Белый вестники смерти.
Обычно по дворцу мы шествуем чинно и открыто, а красться вот так, тайком — дело для меня совсем новое. Я даже немного разнервничалась и тихонько потянула Чжан Цзинсина за рукав. Он обернулся и спросил, что случилось.
Голос его прозвучал слишком громко, поэтому я торопливо зажала ему рот ладонью и зашептала, умоляя говорить потише.
Он с улыбкой кивнул. И не спрашивайте, откуда я знаю, что он улыбался, когда моя ладонь закрывала его губы, я ведь уже говорила, что знаю каждый его вздох и каждый шаг.
Снизив голос до шепота, он тоже спросил, зачем нам шептаться.
И тут я подумала, что с головой у него явно не всё ладно.
— Мы ведь тайно бежим из дворца! — возмутилась я. — А вдруг нас поймает стража?
От этих слов его плечи затряслись от беззвучного смеха.
И тут до меня дошло: это у меня с головой не всё ладно. Он — император, я — императрица. Где это видано, чтобы правителей Поднебесной в их собственном дворце ловила их же стража?
Эх, ну почему я круглая дура с самого детства?
Почувствовав неловкость, я судорожно пыталась придумать, как бы сгладить глупость своего положения, но, вскинув глаза, мгновенно утонула в бездонной озерной глади его взгляда.
У него невероятно красивые глаза. Настолько, что в их глубине, казалось, отражались солнце и луна, созвездия, реки и горы. Там виделся закат над великой рекой, молодая весенняя трава, скрывающая копыта коней, и маленькая я — вся в белоснежном меху, стоящая на цыпочках и прижимающая ладонь к его губам.
— На что ты так смотришь? — тихо спросил он.
Глядя на крошечное отражение себя самой в его зрачках, я прошептала:
— В твоих глазах… видна я.
Он осторожно отвел мою руку, склонился и мягко коснулся губами моих губ.
— В моих глазах, — выдохнул он, — всегда была только ты одна.
В этот миг до меня наконец дошло, что за странное, теплое прикосновение к губам я почувствовала тогда, много лет назад в заснеженном саду, когда на мою голову внезапно набросили черную лисью шубу.
Даже когда мы уже покинули дворец, мое сердце продолжало неистово колотиться. Я точно снова заболела! И этот никчемный лекарь умудрился проглядеть недуг. Настоящий шарлатан!
Оказавшись в городе, мы первым делом устроились на постой в кэчжане2, а затем Чжан Цзинсин повел меня гулять по праздничным улицам.
Это был мой первый Новый год, который я встречала не в четырех стенах. Кто бы мог подумать, что этот праздник бывает таким шумным и веселым!
Я то и дело останавливалась, во все глаза глядя на диковинки вокруг.
— Сможешь приводить меня сюда каждый год? — спросила я Чжан Цзинсина.
Он с улыбкой пообещал.
Мы бродили до полуночи, когда снова пошел снег. Впереди уличный акробат выдувал изо рта огонь, и крупные, похожие на гусиный пух хлопья снега таяли в ярком пламени в то же мгновение, как касались его.
Изумленная, я указала пальцем на представление, собираясь позвать Чжан Цзинсина, но, обернувшись, увидела, что он стоит прямо за моей спиной.
В этот миг все звуки для меня стихли, а толпа вокруг словно растворилась. Я видела лишь, как медленно опускаются на Чжан Цзинсина снежинки. Его черное одеяние запорошило белым пухом. Он просто стоял и смотрел на меня так, словно простоял здесь целую вечность.
И мне вдруг вспомнилась зима того года, когда я только попала во дворец. Я так отчаянно рвалась домой, что спряталась в сугробе и горько плакала. А когда выплакалась и поднялась, чтобы уйти, обернулась и увидела Чжан Цзинсина. Он стоял позади меня, протягивая руку, и негромко сказал: «Идем, я угощу тебя пирожными с османтусом».
- Сюи / Благонравная дева (修仪 / xiūyí) — придворный титул императорской наложницы высокого ранга среднего звена (буквально: «совершенствующая манеры/облик»).
↩︎ - Кэчжань / Постоялый двор (客栈 / kèzhàn) — традиционная гостиница в старом Китае, где путники могли переночевать, поесть и оставить лошадей.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
