Но ведь… ведь она только что прилюдно ударила его по лицу!
От этой мысли Каннин разрыдалась с новой силой:
— Ма… матушка, Каннин кругом виновата… Отныне… отныне я в руки не возьму эти глупые повести!
В тот день Каннин плакала в объятиях матери так горько, что едва не лишилась чувств.
Минуло еще тридцать дней, и Чжан Цзинсин с Чжан Чэнханем наконец вернулись в столицу.
Сразу по прибытии тайцзы Чэнхань велел созвать всех придворных лекарей во дворец Цяньмин. Ворота резиденции затворили, наложив строжайший запрет на вход и выход для всех без исключения.
До Каннин долетали лишь отрывочные слухи: стоило отцу-императору прибыть на западные рубежи, как он лично возглавил стремительную атаку на союз девяти племен симаней. В первый же день он собственноручно обезглавил верховного вождя, а за неполные тринадцать дней и вовсе стер с лица земли все девять мятежных племен.
Отныне на западной границе остался лишь один кочевой клан — Силу, который в свое время благоразумно отказался вступать в военный союз.
Через пять дней ворота дворца Цяньмин наконец распахнулись. Придворные лекари расходились с совершенно бесстрастными лицами, словно ничего необычного и не произошло. Когда Каннин вместе с матушкой отправилась засвидетельствовать почтение государю, тот невозмутимо упражнялся в каллиграфии.
Завидев их, Чжан Цзинсин к крайнему удивлению дочери ласково поинтересовался, отчего она так осунулась. Каннин украдкой оглядела отца: на его лице не было и следа болезни. Вспомнив заверения лекарей, что Его Величество пребывает в добром здравии и лишь слегка утомился в дальнем походе, она окончательно успокоилась.
Государь объявил, что имя будущей тайцзыфэй уже определено: ею станет младшая дочь от законной супруги из благородного клана Чэнь, что обосновался в землях Юйлинь. Девочку звали Хуавань, и исполнилось ей всего двенадцать лет.
«Юйлиньские Чэнь…» — Каннин задумчиво опустила голову. Это была боковая ветвь рода её собственной матери, которая, по слухам, владела несметными богатствами и пользовалась величайшим почетом в приграничных краях.
Не прошло и трех дней, как Каннин представили юную гостью. Крошечная девчушка в нежно-розовом платье семенила вслед за Чжан Чэнханем, с живым любопытством озираясь по сторонам. Приблизившись к царственным особам, она присмирела и со всем почтением склонилась в изящном поклоне. Голос её прозвучал чисто и звонко, точь-в-точь как трель певчей птицы.
Каннин показалось, что на глазах отца-императора выступили слезы. Он долго и безмолвно всматривался в лицо Чэнь Хуавань, словно силился разглядеть в её чертах кого-то другого.
Наконец государь молвил, что когда девочка достигнет возраста совершеннолетия, она станет законной супругой наследника. Поскольку она приходилась племянницей Шу-гуйфэй, её решено было на эти три года поселить во дворце Линлун под заботливым присмотром.
Напоследок император мягко добавил:
— Если затоскуешь по дому, тебе дозволено навещать родных.
С тех пор во дворце Линлун поселилось это милое, звонкоголосое создание. Каннин души в ней не чаяла: они проводили вместе целые дни, и гунчжу лично показала новой подруге каждый потаенный уголок императорского сада.
Случалось, им навстречу попадались Чжан Чэнхань и Чжу Жун. В то время как Хуавань весело щебетала, приветствуя мужчин, Каннин лишь скромно стояла поодаль, одаривая их ласковой, но безмолвной улыбкой.
Неприметно пролетело несколько месяцев, и настала пора празднования Нового года. По этому случаю государства Дунъюэ и Наньго1 прислали своих молодых ванов с богатыми подношениями.
Шу-гуйфэй и Каннин восседали на почетных местах, тогда как сановники расположились ниже. Из-за полупрозрачной шелковой завесы-мулянь2 Каннин то и дело бросала взгляды в пиршественную залу, не забывая шептать сидевшей рядом Чэнь Хуавань:
— Погляди, как изящно двигаются эти танцовщицы, глаз не оторвать!
Хуавань лишь согласно кивала, уплетая за обе щеки любимые пирожные-мейхуасу и деликатно умалчивая о том, что пресловутые танцовщицы выступали совсем в другой стороне от того места, куда был прикован завороженный взгляд гунчжу.
Посреди пиршества второй ван Наньго зачитал поздравительное послание и преподнес дары, после чего неожиданно сменил тему, испросив у государя позволения взять в жены гунчжу Великой Ци.
От такого заявления Хуавань так растерялась, что поперхнулась крошками печенья; Каннин принялась поспешно похлопывать её по спине, помогая перевести дух. Малышка шепотом спросила, знакома ли гунчжу с этим заморским гостем, на что Каннин лишь отрицательно покачала головой.
Хуавань недоуменно нахмурилась:
— Как можно просить руки, если вы даже не знакомы? Ведь только когда сердца бьются в унисон, мужчина и женщина могут связать свои судьбы!
— Значит, и ты полагаешь, что соединить жизни могут лишь те, чьи чувства взаимны?
— Разумеется!
— А если… если один безответно томится любовью, а в душе другого не рождается ответного чувства? Что делать тогда?
Этот вопрос, казалось, не на шутку озадачил Хуавань. Она долго и сосредоточенно размышляла, прежде чем ответить:
— Тогда нужно приложить все силы, чтобы завоевать его сердце, и только потом быть вместе.
— Ну а если… если все старания напрасны, и он так никогда и не полюбит?
— Тогда не стоит изводить себя напрасно. Зачем упрямо вешаться на одно-единственное дерево, когда вокруг целый лес?
Каннин кивнула и невольно опустила взгляд на пиршественный зал.
Места для придворных чиновников распределялись строго по их табелю о рангах. Чжу Жун, занимавший пост главы Цензората и носивший почетный младший первый ранг, восседал на втором по значимости кресле…
Он сидел прямо и неподвижно, его лицо не выражало ни тени беспокойства. Не зря дворцовые служанки часто шептались о том, что господин Чжу Жун — человек редкого благородства и непоколебимого спокойствия. Никто никогда не видел его растерянным; казалось, никакие бури этого мира не способны его задеть. Он не гневался, не суетился и почти никогда не позволял себе открыто радоваться.
Каннин не помнила, как пережила тот праздничный вечер. Все её мысли возвращались к прошлым годам. С того самого памятного дня, когда среди хлопьев пушистого снега она впервые увидела Чжу Жуна, для неё больше не существовало других мужчин.
Она всегда наивно полагала, что, будучи высокородной гунчжу — единственной дочерью императора Великой Ци, — она по праву своего рождения станет ему идеальной парой.
С малых лет её обучали строгие придворные дамы-наставницы, а её учителем был сам Великий наставник тайцзы. Пусть она не притязала на звание великого ученого, но книг прочла немало, и её утонченный ум вполне соответствовал его талантам.
Да и красотой она не была обделена…
Она никогда бездумно не наказывала слуг, отличалась кротким и мягким нравом — это тоже делало её достойной его.
Каннин свято верила, что однажды непременно выйдет за него замуж.
Но как же она ошибалась.
В тот памятный день матушка опустилась перед ней и тихо спросила: «Нин-эр, неужели ты и впрямь желаешь стать супругой Чжу Жуна? Готова ли ты лишить его чиновничьей карьеры, заставить отречься от всех великих стремлений ради того, чтобы связать с ним жизнь?»
Каннин думала об этом весь день, пока солнце клонилось к закату, и лишь тогда до конца осознала горький смысл матушкиных слов.
- Наньго / Южное царство (南国 / Nánguó) — буквально «Южная страна». Историческое или вымышленное государство, располагавшееся к югу от Срединной равнины Великой Ци.
↩︎ - Мулянь / Завеса (幕帘 / mùlián) — плотная или полупрозрачная шелковая штора-ширма. При дворе использовалась для разделения пространства, чтобы знатные женщины (наложницы, принцессы) могли наблюдать за приемами и пиршествами, оставаясь невидимыми для мужчин-чиновников.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
