Но в те годы он был всего лишь скромным инспектором провинции Тунчжоу. Его положение было слишком низким, и он прекрасно понимал, что не ровня ей. На всем своем дальнейшем пути, когда бы император ни спрашивал, какой награды он желает, Чжу Жун неизменно просил лишь об одном — о повышении в чине.
А тот поцелуй, который она мимоходом запечатлела на уголке его губ, заставил его краснеть до самых ушей целый день. Разомкнув веки, он успел лишь заметить поспешно ускользающий розовый силуэт.
Именно тогда он твердо решил во что бы то ни стало взять её в жены.
Ему потребовалось долгих четыре с половиной года, чтобы возвыситься до звания великого маршала-дасимы и наконец обрести право просить руки гунчжу. И сегодня, едва получив это высочайшее назначение, он смиренно обратился к государю с прошением: забрать назад все его чины и регалии взамен на скромный статус императорского зятя-фума.
Ему пришлось простоять на коленях во дворце Цяньмин два долгих шичэня, прежде чем непреклонный монарх сменил гнев на милость и дал свое согласие.
О, как безумно в то мгновение ему хотелось разделить эту ликующую радость с ней!
«Бобы любви растут в краю южном…» — когда она смущенно декламировала ему эти строки, не поспеши он тогда уйти, он бы точно не сдержался и заключил её в свои объятия.
Подумать только, благородная гунчжу — и читает любовные стихи мужчине прилюдно!
Но как бы он ни старался, счастливая улыбка все равно выдавала его.
На самом деле, ему не следовало открываться ей первому, но стоило ему увидеть её, как все плотины рухнули. Лишь он один знал, каких нечеловеческих усилий ему стоило подавить безумное желание крепко прижать её к себе. Лишь он один знал, как бешено и неистово колотилось сердце в его груди, готовое вот-вот выпрыгнуть наружу, пока он произносил свое признание.
Каннин так и не смогла прийти в себя даже тогда, когда вернулась в свои покои и благоговейно приняла из рук евнуха священный императорский указ. Неужели мечта, которую она лелеяла столько долгих лет, исполнилась вот так просто и внезапно?
— Ваше Высочество гуйфэй, она часом не свихнулась?
— Похоже на то. Свихнулась от радости.
— И господин Чжу согласится взять в жены дурочку?
— Императорский указ уже оглашен, теперь ему некуда деваться.
— Что-то вы уж больно рады, матушка?
— Столько лет холила и лелеяла эту капустку, и наконец-то нашелся приличный кабанчик, готовый её прибрать. Как тут не радоваться?
Каннин терпеть этого больше не могла:
— Чэнь Ии! Чэнь Хуавань! Вы меня совсем за глухую держите?!
За такую дерзость Шу-гуйфэй не упустила возможности хорошенько оттаскать Каннин за ухо и прочесть ей нотацию.
Свадьбу гунчжу сыграли с невиданным размахом. Чжан Цзинсин пожаловал Каннин собственную резиденцию — поместье, превосходящее великолепием усадьбы всех её предшественниц.
В первую брачную ночь Каннин, уцепившись за ворот праздничного халата Чжу Жуна, в шутливой угрозе наставляла его: он не смеет передумать, не смеет брать наложниц и уж тем более заглядывать в цинлоу1 — веселые кварталы.
Чжу Жун с улыбкой коснулся губами уголка её рта и отозвался столь нежно, что от его голоса можно было растаять:
— Слушаюсь, моя госпожа.
И после замужества Каннин по-прежнему часто наведывалась во дворец, чтобы проведать матушку, поболтать с Чэнь Хуавань и повидаться с Чжан Чэнханем.
Осенью тридцать девятого года под девизом правления Цзинхуэй Каннин родила очаровательную малышку, которую нарекли Чжияо.
Весной сорок первого года правления Цзинхуэй маленькая Чжияо убежала во дворец Фэнци. Отправившись на её поиски, Каннин обнаружила в заднем саду густую, пышную рощу коричных деревьев.
Летом того же года во дворце Дэкунь вспыхнул страшный пожар. Поднялся сильный ветер, и пламя мгновенно перекинулось на дворец Фэнци. Император даже отменил утреннюю аудиенцию, бросив все силы на тушение огня, но Обитель Феникса выгорела дотла.
С того дня государь слег и больше не поднимался.
Когда Каннин пришла навестить его, император сидел в обугленном саду дворца Фэнци на кушетке, прижимая к груди две деревянные шкатулки. Рядом стояло нетронутое блюдо с коричным печеньем. Он безмолвно взирал на сгоревшие ветви деревьев и никак не отреагировал на появление дочери.
Вскоре пришел и Чжан Чэнхань. Заметив сына, Чжан Цзинсин наконец шевельнулся и слабо ему улыбнулся. Каннин вдруг с горечью осознала, как сильно постарел отец: виски его побелели от седины, а голос звучал глухо и сипло:
— Я ухожу к твоей матушке-императрице… Все эти годы я был суров с тобой. Должно быть, она очень сердится на меня…
— Ваньэр… Как же я тоскую по тебе…
Каннин опустилась на колени, а рядом коснулся неба дрожащий голос евнуха Цюаня:
— Его Величество скончался!
Каннин бережно взяла одну из шкатулок. Узоры на дереве почти стерлись от бесчисленных прикосновений. Внутри лежал локон волос, перевязанный красной нитью, и пожелтевший брачный листок-обещание.
«В вечном согласии и любви оберегать твой вечный покой. Слово благородного мужа твердо, как сталь».
Слово благородного мужа твердо, как сталь.
Каннин вспомнила, как в праздник Чжунъюань она забрела во дворец Фэнци и увидела, что все стены там увешаны портретами покойной императрицы, а в кабинете пылятся лари, доверху набитые переписанными изящным каллиграфическим почерком цзаньхуа-сяокай буддийскими сутрами. Стопки бумаги на столе были исписаны лишь этими восемью иероглифами.
Тогда она была глупым ребенком и не понимала: у отца ведь был великолепный почерк, зачем же он усердно подражал чужому стилю? Она даже спрашивала матушку-гуйфэй, чьей кисти принадлежали эти строки.
То была клятва, данная любимой женщине — искреннее, святое обещание, которое он бережно хранил и превозносил всю свою жизнь.
Каннин прежде всегда казалось, что её отец хладнокровен и бесстрастен. За всю жизнь она могла по пальцам одной руки пересчитать разы, когда видела его улыбку. Но матушка-гуйфэй часто повторяла, что государь улыбался невероятно красиво — в его глазах тогда вспыхивали мириады звезд, а когда он смотрел на императрицу, его взгляд дышал такой нежностью, словно перед ним было величайшее сокровище Поднебесной.
Но потом звезды в его глазах угасли, и с тех пор он больше не улыбался.
Он отдал все свои чувства без остатка императрице, любя её изо всех сил своей души. Эта любовь безраздельно принадлежала лишь ей одной, и никто другой не мог надеяться получить хотя бы ее крохи.
После кончины государя матушка-гуйфэй со стоическим спокойствием руководила траурной церемонией. Чжан Чэнхань взошел на престол под девизом правления Дэшэн2.
- Цинлоу (青楼 / qīnglóu) — буквально «Зеленый терем». Традиционное китайское название элитных публичных домов или чайных обителей, где образованные куртизанки развлекали гостей музыкой, поэзией и искусством беседы.
↩︎ - Дэшэн (德盛 / Déshèng) — «Цветущая добродетель», девиз правления нового императора Чжан Чэнханя.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
