После того случая с тепловым ударом в поместье Шэнь Сяо притих на день-другой и больше не являлся в поместье Пинъян гунчжу с разговорами о сборе зерна.
Однако тишина продлилась от силы пару дней: на третий день привратник снова доложил, что господин Шэнь требует встречи с гунчжу.
Ли Шу под предлогом болезни не выходила, и поскольку в те дни Цуй Цзиньчжи был в поместье, вести переговоры довелось ему. Цуй Цзиньчжи держался твердо и заявил: не дадим — значит не дадим.
В мгновение ока наступило восьмое число шестого месяца — день рождения Хуанхоу, к которому нельзя было относиться небрежно. С самого утра Ли Шу встала, чтобы принарядиться; когда она выходила, Цуй Цзиньчжи как раз подошел к стене инби. Лишних слов они друг другу не сказали: Ли Шу села в повозку, Цуй Цзиньчжи вскочил на коня, и они направились к дворцовому городу.
У ворот Даньфэн они сошли: здесь дожидались дворцовые служанки и тайцзяни, вокруг стояло множество повозок, принадлежавших разным знатным семьям. Аньлэ гунчжу прибыла на полшага позже Ли Шу; Ян Фан-фума осторожно поддерживал ее, помогая сойти, но Аньлэ нетерпеливо оттолкнула его руку.
Ли Шу посмотрела в их сторону, и Ян Фан, слегка смутившись, улыбнулся ей. Казалось, он хотел подойти и поздороваться, но Аньлэ издали метнула на Ли Шу сердитый взгляд и, не проронив ни слова, направилась во внутренние покои.
Ян Фан поспешил за ней.
Цуй Цзиньчжи, стоя подле Ли Шу, с некоторым недовольством заметил:
— Столько лет прошло, а у Аньлэ гунчжу все тот же заносчивый нрав.
Аньлэ гунчжу с малых лет была окружена любовью и привыкла потакать своим прихотям; в детстве она часто обижала Ли Шу. В возрасте пятнадцати лет Цуй Цзиньчжи вошел во дворец в качестве чтеца и тесно общался со всеми принцами и гунчжу. Аньлэ особенно часто вилась вокруг него, и именно тогда он познакомился с Ли Шу.
К ним подошел молодой евнух и, поклонившись, повел их в сторону Чжунгуна. Ли Шу произнесла:
— Какой бы заносчивой она ни была, всегда найдется тот, кто будет ее баловать.
Она никому не говорила, что всегда завидовала Аньлэ.
Услышав это, Цуй Цзиньчжи замедлил шаг и только хотел что-то сказать, как вдруг сзади раздалось:
— Пинъян гунчжу!
Ли Шу обернулась и узнала в говорившем посыльного евнуха из павильона Ханьюань. Симпатичный молодой человек с улыбкой произнес:
— Выражаю почтение гунчжу.
Ли Шу слегка кивнула, и евнух продолжил:
— Гунчжу не была во дворце больше двух месяцев, Бися не раз вспоминал о вас. И вот сегодня гунчжу наконец-то здесь…
Услышав это, Ли Шу переглянулась с Цуй Цзиньчжи; в их глазах читалось недоумение. Цуй Цзиньчжи слегка нахмурился.
В полдень начнется дворцовый пир, и тогда Бися сможет увидеть Ли Шу. Зачем же призывать ее именно сейчас? Очевидно, он хотел сказать что-то наедине.
Ли Шу тоже это поняла и с улыбкой ответила евнуху:
— Я тоже постоянно думала о Фухуане и, пребывая в храме Цяньфу, каждый день переписывала сутры, молясь о его благополучии. Раз так, прошу вас, гунгун, ведите дорогу.
Она взглянула на Цуй Цзиньчжи:
— Иди пока, я найду тебя после встречи с Фухуаном.
Цуй Цзиньчжи кивнул и проводил ее взглядом.
*
Когда Ли Шу вошла в павильон Ханьюань, Фухуан просматривал доклады в левой светлой комнате. Ли Шу присела в поклоне, и император Чжэнъюань поднял глаза от свитков:
— Где же ты пропадала эти два месяца? Совсем позабыла о Фухуане.
Голос его звучал властно, но в тоне слышалась усмешка. Он походил на отца в обычной семье — одновременно строгого и любящего.
Ли Шу улыбнулась с некоторой детской робостью:
— Прошу прощения, Фухуан.
Она подошла ближе и, видя, что император Чжэнъюань занят государственными бумагами, встала у края стола и, слегка приподняв широкие рукава, принялась растирать для него тушь.
— С тех пор как а-нян покинула нас, прошло ровно десять лет. Я подумала, что в этом году стоит молиться дольше, поэтому провела два месяца в храме Цяньфу, читая молитвы.
Однако император Чжэнъюань, услышав это, выразил явное неодобрение:
— Если ты хочешь молиться, то можешь делать это и в храме Дациэнь. К чему было ехать так далеко за город?
Рука Ли Шу, державшая брусок туши, на миг замерла.
— В храме Цяньфу спокойно, а-нян это любила.
На самом деле она и сама не знала, любила ли а-нян тишину или шум: с тех пор как она себя помнила, они жили в заброшенном дворце, где царило полное безмолвие. У них не было права выбирать между уединением и суетой.
Храм Цяньфу был построен на средства самой Ли Шу; он оставался закрытым для посторонних и предназначался лишь для поминовения а-нян. Хотя храм Дациэнь славился величием буддийского учения, он все же был слишком велик, и толпы людей мешали искренности обряда.
Император Чжэнъюань безучастно хмыкнул. Он совершенно не помнил, как выглядела мать Пинъян. Возможно, образ этой женщины и задержался в его памяти на одну ночь, но вскоре бесследно исчез.
В Хоугуне было много женщин, и детей, рожденных ими, тоже хватало. Когда людей слишком много, они перестают цениться. Те, кому не уделяли внимания, походили на сорную траву: когда они рождались и когда умирали — никого не заботило.
Император Чжэнъюань продолжил читать доклады, и на какое-то время в павильоне воцарился лишь звук растираемой Ли Шу туши. В этой тишине каждый вынашивал свои помыслы.
Спустя время, за которое успела бы сгореть одна палочка благовоний, император Чжэнъюань внезапно отложил свитки и спросил:
— Я слышал, ты сблизилась с Шэнь Тицзюем из Министерства налогов, Шэнь Сяо?
Павильон Ханьюань (含元殿, hán yuán diàn) — величественный главный зал императорского дворца, служивший местом проведения важнейших государственных церемоний.
Время, за которое сгорает одна палочка благовоний (一炷香, yī zhù xiāng) — традиционная китайская мера времени, составляющая около тридцати минут.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
