Цуй Цзиньчжи увидел, что Хун Ло собирается что-то сказать, и одним взглядом своих фениксовых глаз оборвал её.
Он был человеком, способным одним лишь взглядом подавить самого наследного принца; Хун Ло в конце концов была всего лишь служанкой и не смела идти наперекор хозяину. Ей оставалось лишь замолчать.
Цуй Цзиньчжи нетерпеливо махнул рукой, веля Хун Ло удалиться.
Хун Ло смотрела, как Цуй Цзиньчжи, откинув полог, вошёл во внутренние покои. Она не могла уйти: гунчжу крепко спала, а вдруг фума вздумает что-нибудь предпринять?
Поэтому Хун Ло шаг за шагом прокралась в главную комнату, медленно зажгла светильник, так же медленно принялась наливать чай и воду. С виду она была занята делом, но на самом деле одно её ухо было навострено — она прислушивалась к звукам внутри.
Если бы что-то случилось, она бы сразу ворвалась, чтобы защитить гунчжу.
Цуй Цзиньчжи не был глухим и, конечно, слышал Хун Ло снаружи, но ему было лень снова её прогонять.
Он лишь вздохнул про себя: теперь даже слуги Ли Шу держались с ним так отчуждённо.
Он приподнял полу халата и сел на край кровати Ли Шу.
Ли Шу любила спать на очень мягких постелях; стоило сесть, как человек словно проваливался внутрь, отчего движение вышло довольно заметным.
Ли Шу нахмурилась, будто что-то почувствовав, но спала она крепко и так и не проснулась.
Тени от фонарей под навесом галереи дрожали, проникая сквозь резные оконные переплёты и тускло освещая комнату. Ли Шу не любила задергивать полог кровати, когда спала, — ей казалось, что так слишком душно.
Свет фонарей был тускло-жёлтым; он тонкими нитями ложился на её одеяло и на руку, высунувшуюся из-под него.
Казалось, будто её рука, всегда белая, как нефрит, и холодная, как лёд, обрела немного тепла.
Цуй Цзиньчжи медленно протянул руку и сжал ладонь Ли Шу.
Когда Цуй Цзиньчжи вошёл во дворец в качестве соученика, ему было всего пятнадцать лет — самый возраст юношеского безрассудства. Будучи младшим сыном в семье, он был окружён любовью родителей и старших братьев, что взрастило в нём взбалмошный нрав; более всего он не выносил оков правил и приличий.
Быть соучеником принца было невыносимо скучно — нельзя выйти из дворца повеселиться, книги, которые тайфу преподавал в кабинете, он мог пересказать задом наперёд, а учиться не хотелось. Пользуясь любой свободной минутой, он сбегал из кабинета и целыми днями слонялся по дворцу.
Однажды он бродил, размахивая рукавами, и как раз забрался в нагромождение камней в искусственном саду, собираясь прилечь и вздремнуть, как вдруг наткнулся на маленькую девочку.
Её одежда не была похожа на наряд служанки, но и на гунчжу она из-за своей бедности не тянула; в её облике сквозила какая-то неуместность, ни к четырем, ни к шести (1).
Услышав его шаги, она подняла глаза. Взгляд её был пронзительно ясным, даже резким, но больше всего в нём читались пустота и одиночество.
Цуй Цзиньчжи во дворце было так скучно, что он мог из бумаги цветы складывать, и теперь, встретив девочку, он, конечно, не собирался оставлять её в покое.
Он прибег к привычкам повесы, привыкшего дразнить кошек и собак (2):
— Эй, ты чего тут сидишь?
Она уставилась на него так, словно он был спасителем, и произнесла:
— Я не могу найти дорогу назад.
В её голосе слышались плаксивые нотки, но она стойко сглотнула их.
Тогда Цуй Цзиньчжи вывел её из искусственной горки и привел в беседку на возвышении. Он указал на место, где она только что сидела:
— Видишь? Ты сидела вон там. На самом деле, если бы ты повернула сначала налево, а потом направо, то сама бы вышла.
Она кивнула. Слов от неё было немного.
Цуй Цзиньчжи снова спросил:
— Ты из какого дворца?
Она на мгновение заколебалась и указала на северо-восток:
— Дворец Ванъюнь.
Цуй Цзиньчжи посмотрел туда и понял, что те дворцы стоят в запустении — туда отсылали жить нелюбимых наложниц. В сердце его прояснилось: он догадался, что перед ним, скорее всего, нелюбимая, рождённая от наложницы гунчжу.
Неудивительно, что она одета так бедно.
И неудивительно, что он, пробыв во дворце так долго, ни разу её не встречал.
Цуй Цзиньчжи томился от безделья и как раз искал, чем бы заняться, поэтому сам предложил:
— Ты знаешь дорогу назад? Хочешь, я провожу тебя?
Она задрала голову, глядя на него. То ли ей не хватало пропитания, то ли в холодном дворце не бывало солнца, но сама она была худой и маленькой.
Она ничего не ответила, лишь кивнула.
Кто же знал, что дворец Ванъюнь и впрямь находится в такой глуши. Даже Цуй Цзиньчжи, мастер находить дорогу, запутался в этих бесконечных проходах на востоке и щелях на западе. На словах — он её провожал, а вышло так, что она вела его за собой.
Стоило им переступить порог, как навстречу торопливо выбежала старая дворцовая служанка и тут же притянула её к себе:
— Ох, гунчжу, куда же вы убежали? Я же говорила вам не бродить где попало! Если столкнётесь с каким-нибудь важным человеком, нам всем несдобровать!
Отчитав её, она только тогда заметила стоящего в дверях небрежного и вольного юношу, от которого веяло благородством; он ничуть не уступал принцам.
Старая служанка поспешно сказала:
— Приветствую дажэня.
Неважно, был ли он чиновником, назвать его «дажэнь» никогда не было ошибкой.
Старая служанка потянула её за собой и тихо спросила:
— Это кто из господ? Кого ты задела?
Услышав это, она обвела Цуй Цзиньчжи своим проницательным взглядом и спокойно произнесла:
— Это третий ланцзюнь из семьи Цуй-гогуна, недавно прибывший во дворец соучеником к седьмому принцу Ли Циню.
Ланцзюнь из семьи Цуй? Цуй-гогун — человек, обладающий огромной властью при дворе, как же его сын оказался в холодном дворце?
Старая служанка в панике и суете поспешила поклониться.
Цуй Цзиньчжи же вскинул бровь.
Он еще не представлялся, а эта неразговорчивая гунчжу, оказывается, видела его насквозь.
Но он до сих пор не знал, кто она такая.
Цуй Цзиньчжи был самым умным из всех ланцзюней в своей семье, как законнорожденных, так и побочных; даже став соучеником во дворце, он в учёбе превосходил всех принцев.
Впервые он ощутил, что кто-то его превзошёл.
Цуй Цзиньчжи уже собирался спросить, кто она именно, но старая служанка только и твердила рядом:
— Здесь глухое и безлюдное место, ланцзюню не подобает здесь находиться. Рабыня сейчас же проводит вас.
С этими словами старая служанка повела его к выходу.
Цуй Цзиньчжи пришлось проглотить готовые сорваться слова.
Перед уходом он окинул взглядом этот дворец Ванъюнь.
Дворцы, конечно, все были просторными и величественными, в этом они мало чем отличались друг от друга. Но между нелюбимыми и любимыми самая большая разница заключалась в отсутствии жизни.
В щелях между серыми кирпичами рос мох, повсюду была лишь одинокая зелень, киноварный лак на колоннах облупился. Во дворе, кроме старого дерева, под которым стояли каменный стол и табуреты, не было больше никаких украшений.
Неудивительно, что её глаза казались такими пустыми и одинокими — место, где она жила, было столь заброшенным.
Расточительство в квартале Чанлэ, огромные ставки в азартных играх цзянху, бешеная скачка на равнинах Улинюань, встречи с друзьями на дорогах Чанъаня — юный Цуй Цзиньчжи был полон воодушевления и перепробовал все самое интересное в подлунном мире.
Он и не знал, что в великолепном дворце кто-то может жить так… одиноко.
Он шел за старой служанкой к выходу и, бросив последний взгляд, увидел, что она стоит на пороге и не сводит с него глаз. Казалось, он воплощал собой тот яркий и светлый мир снаружи, и его уход оставлял её одну в бескрайней пустоте.
Цуй Цзиньчжи ушел, унося с собой эту нелепую мысль.
Это была их первая встреча, из которой в будущем родилась бесконечная и безграничная привязанность.
(1) Ни к четырем, ни к шести (四六不沾, sì liù bù zhān) — идиома, означающая нечто неподобающее или ни то ни сё.
(2) Дразнить кошек и собак (招猫逗狗, zhāo māo dòu gǒu) — буквально «подзывать кошек и задирать собак», идиома для описания поведения повесы или бездельника.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
