Ли Шу не знала, что сказать.
Это была проигрышная партия, тупик. Они сделали разный выбор, а значит, им было не суждено идти рука об руку.
Он был прекрасен, но она его не достойна.
Наконец Ли Шу обрела голос:
— Пусть наше сотрудничество на этом и закончится.
Шэнь Сяо продолжал стоять, напряжённый как струна. Он ничего не ответил, лишь крепче сжал в правой руке нефритовую шпильку, заставляя себя не оборачиваться.
Он переступил через порог и спустился по лестнице.
Шэнь Сяо не видел, что Ли Шу провожала его взглядом до тех пор, пока его сине-зелёное одеяние не скрылось за поворотом лестницы.
Но она всё равно смотрела в ту сторону, широко распахнув глаза и не мигая. Она и сама не понимала, что пытается там увидеть.
Один взгляд — и одним взглядом меньше1. Отныне их будут разделять тысячи гор и рек, тысячи лишений, тысячи опасностей и тысячи мыслей друг о друге.
Один взгляд — и одним взглядом меньше.
«Береги себя во всём», — мысленно произнесла Ли Шу.
*
Следующий день.
Едва рассвело, Шэнь Сяо вывел коня за ворота Чжуцюэ. Однако, оказавшись за чертой города, он замер и прождал так до самого Часа Чэнь.
Для предстоящего пути он облачился в повседневную одежду — простое серое холщовое платье. В этом облике он неуловимо напоминал того юношу, что когда-то прибыл в столицу для сдачи экзаменов.
В то время он был полон решимости и отваги, чувствуя, что весь мир в его руках. Теперь же ради одной безумной привязанности он был готов добровольно отдать этот мир другим.
Но никто не оценил его жертвенности, никто даже не пришёл его проводить.
Впрочем, разве мог уездный начальник шестого ранга рассчитывать на то, что Пинъян гунчжу лично явится с ним попрощаться?
Шэнь Сяо коснулся в рукаве разломанной надвое нефритовой шпильки. На что он до сих пор надеялся?
Слуга долго поторапливал его:
— Дажэнь, если мы не поспешим, то к темноте не успеем добраться до почтовой станции.
Шэнь Сяо едва заметно вздохнул и отвёл взгляд.
— Идём.
Он уже собирался вскочить в седло, как вдруг со стороны городских ворот послышался перестук копыт. Сердце Шэнь Сяо сжалось, он поспешно обернулся.
Неужели это она?
Он даже, совсем как мальчишка, затаил дыхание.
Ему не следовало вчера говорить ей те слова.
Однако всадник был один, весь в чёрном. Это был Цуй Цзиньчжи. Он был в дорожном костюме — очевидно, направлялся за город по делам.
Заметив у дороги Шэнь Сяо, Цуй Цзиньчжи направил коня к нему, но спешиваться не стал.
Его конь, чистокровный даваньский скакун, был необычайно высок. Когда Цуй Цзиньчжи взирал на людей из седла, от него исходила властная и суровая сила.
— Шэнь-дажэнь, куда это вы собрались?
Цуй Цзиньчжи оставался на коне, так что Шэнь Сяо волей-неволей приходилось смотреть на него снизу вверх. В этом противостоянии характеров победитель определился сразу.
Но Шэнь Сяо не стал смотреть Цуй Цзиньчжи прямо в глаза. Он лишь слегка повернул голову, окинув его пренебрежительным, косым взглядом.
— Цуй-гунцзы, к чему задавать вопросы, ответы на которые вам и так известны?
Цуй Цзиньчжи на мгновение задержал взгляд на Шэнь Сяо и вдруг усмехнулся:
— Шэнь-дажэнь и впрямь явился в этот мир нагим и уходит нагим2. Столько времени прослужили чиновником, а теперь, когда вас переводят в провинцию, даже проводить некому.
При этих словах Шэнь Сяо плотно сжал губы. Было очевидно, что это замечание задело его за живое.
Цуй Цзиньчжи обернулся к воротам.
Там было пусто, Ли Шу и след простыл.
«Разве вы не были верными политическими союзниками, безгранично доверявшими друг другу? И что же теперь — стоило мне подать один донос, как вы так легко рассорились? Видимо, основа ваших чувств была слишком зыбкой».
Цуй Цзиньчжи крепче сжал в руке хлыст, его взгляд стал пронзительным.
Кто такой этот Шэнь Сяо? Сколько он знает Цюэ Ну? И при этом он посмел мечтать о свадьбе с ней, о том, чтобы провести вместе всю жизнь.
Он совершенно не знает Цюэ Ну.
Цуй Цзиньчжи знаком с ней целых десять лет — с тех пор, как ей исполнилось десять и до её двадцатилетия. Первые пять лет они были ближайшими друзьями, вторые пять — супругами. Он знал её даже лучше, чем она сама.
Среди множества нелюбимых принцесс в задворках гарема лишь у Ли Шу был этот острый, как клинок, взор, способный рассечь густой туман. Она с малых лет знала, чего хочет.
Вскоре после их первой встречи Ли Шу пришла к нему и прямо заявила: «Ты можешь научить меня грамоте?»
Она была маленькой и худой, но смотрела на него, не отводя глаз. Потому что он был единственным доступным ей путём наверх.
Почему она не могла смиренно жить как обычная гунчжу? Её бы не обижали, но и не ценили бы. В положенное время выдали бы замуж, она рожала бы детей и так провела бы всю жизнь.
Ли Шу говорила: «В этом мире есть много способов жить, но я хочу выбрать самый лучший».
Она была такой с самого детства.
Ей так не хватало любви, что она всеми силами стремилась восполнить эту пустоту властью и деньгами.
Разве Шэнь Сяо может ей соответствовать? Пропасть между ними слишком велика. Какой бы тесной ни была их былая близость, однажды их пути всё равно должны были разойтись.
Только он, Цуй Цзиньчжи, был таким же, как она. Они вместе погрязнут в болоте власти, вместе низвергнутся в тёмную преисподнюю.
Он слишком хорошо знал Ли Шу: предложи ей выбор, и она без колебаний примет то же решение, что и он.
Он сам уже увяз окончательно и не мог выбраться, так как же он мог позволить ей одной стремиться к свету?
Даже если она захочет этого света, даже если в её жизни появится кто-то, готовый вытянуть её из трясины, Цуй Цзиньчжи не позволит этому случиться.
Цуй Цзиньчжи отвёл взгляд от пустых ворот и посмотрел на Шэнь Сяо.
Их альянс полностью разрушен, сотрудничество прекращено. Настало время добивать их поодиночке.
Шэнь Сяо довел Восточный дворец до такого состояния, и теперь пришёл черед расплаты.
— Шэнь-дажэнь, путь впереди долог, вам обязательно нужно беречь себя, — произнёс Цуй Цзиньчжи.
Он улыбался, и его лукавый взор, напоминавший глаза феникса, замер на Шэнь Сяо, будто это было искреннее напутствие старого друга.
- Один взгляд — и одним взглядом меньше (看一眼少一眼, kàn yīyǎn shǎo yīyǎn) — выражение, подчеркивающее ценность последних мгновений перед долгой или вечной разлукой. ↩︎
- Явился в этот мир нагим и уходит нагим (赤条条, chìtiáotiáo) — метафора полного одиночества или отсутствия какой-либо поддержки и имущества. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
