Ли Шу дала ещё одно наставление, слегка кашлянула и поплотнее запахнула плащ на плечах.
— Я уже велел людям в поместье заняться этим, — сказал Ли Цинь.
Ли Шу кивнула. Когда она качнула heads, заколка из кровавой яшмы в её волосах блеснула на солнце. Простая золотая шпилька-чай, с которой она прежде никогда не расставалась, исчезла без следа, и теперь её место заняла эта яшмовая заколка.
Всё это было своего рода одержимостью.
Чем краснее была яшма, тем бледнее казалась её кожа.
Должно быть, из-за того, что она спокойно восстанавливалась после болезни, Ли Шу немного округлилась, щёки стали полнее, и острые скулы сгладились. В её облике не осталось и следа былого надлома.
Если бы не эта кровавая яшмовая заколка, Ли Цинь почти заподозрил бы, что императорская цзецзе окончательно забыла о Шэнь Сяо.
Ли Цинь отвел взгляд от заколки и произнес:
— То, что тайцзы не впускает беженцев в город, — поступок непорядочный. Хотя в этом году добавились люди из Хэнаньского пути и беженцев действительно стало больше, чем обычно, их число не выросло вдвое. Если бы фухуан управлял делами, то он определенно не запретил бы им входить в город в поисках пропитания.
На самом деле каждый год с наступлением зимы у стен Чанъаня собирались простолюдины, не способные пережить холода. Пока беженцев было не слишком много, стража не препятствовала им. Людям позволяли войти в город, чтобы они могли найти какую-нибудь тяжелую работу, порыться в отходах на кухнях постоялых дворов или, на худой конец, просить милостыню на улицах — так они спасали себя зимой.
Но этой зимой у власти стоял тайцзы. Он любил пышность и пустую видимость благополучия, и больше всего его раздражало присутствие беженцев в эпоху процветания — ведь это означало бы, что он плохо справляется с управлением. Поэтому, подобно человеку, который затыкает уши, воруя колокольчик [1], он в этом году просто запретил пускать беженцев в город.
Ли Шу холодно улыбнулась:
— Пусть Дунгун творит что хочет. Получив власть в свои руки, он не может не выставить её напоказ. Как раз вовремя: из-за этого Дунгун навлекает на себя ненависть, а ты, раздавая еду в благотворительных шатрах, сможешь переманить на свою сторону народ, чьё доверие он утратил. Как же это замечательно. Мы и желать не могли лучшего случая, чтобы извлечь выгоду, навредив другому.
Ли Цинь усмехнулся. Ли Шу была всё такой же язвительной, как и прежде.
Независимо от того, будет ли от неё политическая поддержка, видеть Ли Шу пришедшей в себя уже само по себе было благом.
Им не стоило слишком долго разговаривать, иначе это могло вызвать подозрения. К тому же Ли Цинь провел у благотворительных шатров всё утро, и теперь ему пора было возвращаться в ванфу.
Попрощавшись с Ли Цинем, Ли Шу направилась к своему шатру с кашей. Шатер поместья Пинъян-гунчжу стоял дальше всего от городских ворот, к тому же она поскупилась и поставила всего один — это не шло ни в какое сравнение с величественным зрелищем целого ряда шатров Ли Циня, растянувшихся вдоль стены.
Ли Шу организовала раздачу каши вовсе не ради помощи пострадавшим; ей просто нужен был повод выйти из города, чтобы встретиться и поговорить с Ли Цинем. Поэтому символический смысл здесь был важнее практической пользы.
Пройдя несколько шагов, Ли Шу вдруг нахмурилась:
— Почему Аньлэ прилипла ко мне словно сладость-нюпитан [2]? Даже шатер с кашей решила открыть рядом с моим.
Бок о бок с её шатром недавно открылся пункт раздачи Аньлэ-гунчжу. Издалека доносился аромат отборного белого риса; многие беженцы, привлеченные запахом, уже выстроились в очередь перед шатром Аньлэ.
По сравнению с этим, у шатра Ли Шу было совсем безлюдно.
Подойдя ближе, Ли Шу поняла причину.
В котлах Аньлэ варился превосходный белый рис. Такая густая каша была не по карману не то что беженцам, но и простым горожанам. В то время как в её собственном шатре раздавали лишь самую дешевую смесь проса со старым рисом. Любому было ясно, где кормят вкуснее.
Аньлэ тоже была в шатре. Увидев Ли Шу, она издалека помахала ей рукой и, обойдя толпу, подошла ближе.
— Я первый день раздаю кашу, — с улыбкой сказала Аньлэ, — и не ожидала, что придет столько народу.
Ли Шу окинула очередь взглядом. Среди людей были не только изнуренные голодом беженцы с землистыми лицами; напротив, в толпе затесалось немало румяных обывателей. Неудивительно, что собралась такая толпа — белый рис привлекал не только обездоленных.
Аньлэ продолжала:
— Тайцзы-гэгэ не впускает беженцев в город, заботясь о жителях Чанъаня. Иначе, если толпы хлынут внутрь, после наступления комендантского часа их будет невозможно выпроводить по одному. Они начнут метаться по кварталам, наводя на людей страх. Но тайцзы-гэгэ вовсе не бросил беженцев на произвол судьбы. Вот и я пришла помочь им.
Ли Шу выдала дежурную фальшивую улыбку, никак не прокомментировав услышанное.
Помогать беженцам белым рисом? Вот уж воистину — проявление чрезмерного богатства. Сразу видно сестру тайцзы, в каждом движении которой сквозит «добродетель» наследника престола.
Посмотрим, на сколько дней её хватит. Когда она больше не сможет это тянуть и вернется к грубому зерну, эти люди, чьи вкусы она успеет избаловать, не вспомнят о её щедрости, а будут лишь жаловаться, почему это стандарты снизились.
Обменявшись парой слов, Ли Шу уже хотела уйти, не желая больше тратить время на пустую болтовню, как вдруг к ним подбежал грязный ребенок. У него была большая голова и худое тельце, а одет он был в перешитую взрослую ватную одежду, сплошь покрытую заплатами.
Служанка Аньлэ поспешно преградила путь невоспитанному мальчишке — он был таким замарашкой, что мог испачкать платье гунчжу.
Наткнувшись на преграду, ребенок оробел и едва не расплакался. Он протягивал обрывок грубой бумаги, не зная, кому именно его отдать, и пробормотал на гуаньчжунском диалекте:
— Спа… спасибо за еду, гунчжу.
Здесь были две гунчжу, но так как у шатра Пинъян-гунчжу никого не было, служанка решила, что ребенок пришел поблагодарить Аньлэ-гунчжу.
Служанка взяла бумажку, и мальчик, словно получив великое помилование, бросился прочь.
Служанка взглянула на листок, усмехнулась и подала его Аньлэ:
— Докладываю гунчжу, это один из беженцев пришел специально поблагодарить вас. Мальчик не умеет писать, поэтому просто нарисовал цветочек в знак признательности. Бедняжка, даже сердце щемит.
Аньлэ тоже нашла это забавным. Она никогда прежде не общалась с детьми простолюдинов. Она взяла бумагу, собираясь рассмотреть её, но внезапно стоящая рядом Ли Шу выхватила листок.
Аньлэ повернулась и увидела, что губы Ли Шу плотно сжаты.
В душе Ли Шу бушевали штормовые волны, но она не смела выказать ни малейшего волнения. Её тонкие пальцы крепко вцепились в край грубой бумаги.
Бумага была желтоватой и шершавой — такую простые люди делали из конопляных очёсков, и она совсем не подходила для письма. На ней не было ни единого знака, лишь в уголке обгоревшей деревяшкой вместо туши был набросан цветок.
Он вернулся!
[1] затыкать уши, когда воруешь колокольчик (掩耳盗铃, yǎn ěr dào líng) — пытаться обмануть себя, делая вид, что проблемы не существует.
[2] сладость-нюпитан (牛皮糖, niú pí táng) — кунжутные ириски; метафора для навязчивого человека, от которого трудно отделаться.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
