Линь Цзэцю смёл рис из своей чашки, словно ураган, почти не притрагиваясь к закускам. Затем он вернулся в свою комнату и, промедлив пару секунд, открыл запертый выдвижной ящик.
В ящике лежала старая пожелтевшая фотография.
Этот снимок был сделан десять лет назад, ещё до рождения Линь Чжися. Тогда папа и мама сфотографировались с Линь Цзэцю — это был их общий семейный портрет. Линь Цзэцю сидел на коленях у папы, мама держала его за руку, и он выглядел как единственный ребёнок, окружённый безраздельным вниманием родителей.
Линь Цзэцю поднял фотографию и нашёл под ней припрятанную стоюаневую купюру.
В прошлом году, когда они ездили в родную деревню на Чуньцзе, бабушка тайком сунула Линь Цзэцю эту сотню. Линь Чжися она не дала ни гроша.
Бабушка сказала Линь Цзэцю:
— Внук — это внук, а внучка — это внучка. Внучки — это чужие невестки, а ты — корень нашей семьи Линь.
Линь Цзэцю прятал эти сто юаней больше года, всё не решаясь потратить. И вот сейчас он сжимал банкноту в руке так крепко, что ладонь слегка вспотела. Он вышел из своей спальни и толкнул дверь в комнату Линь Чжися.
Линь Чжися лежала на кровати на спине, закрыв глаза и скрестив руки на груди, словно отгородившись от всех звуков внешнего мира.
Линь Цзэцю вздрогнул от неожиданности, а когда увидел её опухшие от слёз веки, в горле у него неприятно запершило. Он крикнул:
— Линь Чжися, вставай! Время-то сколько, а ты уже дрыхнешь? Ты что, свинья?
— Не шуми, — Линь Чжися всё ещё не открывала глаз. — Я очищаю своё сознание.
— Какое ещё, к чёрту, очищение! А ну вставай. — Линь Цзэцю дёрнул её за руку.
Она оттолкнула его:
— Ты надоел.
Линь Цзэцю снова потянулся к ней и выдернул подушку. Она нахмурилась:
— Почему ты гэгэ, а не цзецзе? У других цзецзе такие нежные, а ты самый противный гэгэ на свете.
Линь Цзэцю рассердился не на шутку и попросту соврал:
— Это папа дал тебе сто юаней.
Он выпустил купюру, и она упала на прикроватную тумбочку Линь Чжися.
— То, что есть у других детей, будет и у тебя. Нечего завидовать остальным.
Как только прозвучали эти слова, Линь Чжися тут же села на кровати.
Она отказалась:
— Спасибо папе, но верни ему деньги. Я не хочу в океанариум. В этом нет нужды.
Линь Цзэцю оказался в тупике. Он топтался на месте, ломая пальцы:
— Сказал иди — значит иди, чего разболталась! Можно подумать, у нас денег нет. Просто папа с мамой… сама знаешь, они только и думают, как бы сэкономить, никакой дальновидности…
Дверь в спальню была приоткрыта.
Мама несла поднос с горячей едой и супом. Она легонько подтолкнула дверь ногой и спросила:
— Вы оба здесь?
Аромат тушёных свиных рёбрышек наполнил спальню.
Линь Чжися сидела неподвижно, словно старый монах в медитации, и не подавала вида, что это её волнует.
Линь Цзэцю среагировал мгновенно. Он сунул сто юаней в рюкзак Линь Чжися. Затем, расслабившись и размахивая руками, будто делая зарядку, он увидел, что мама принесла еду, чтобы уговорить сестру поесть, и тут же поддакнул:
— Линь Чжися, у тебя в животе урчит, я слышу.
— Я не голодна, — упрямо ответила Линь Чжися.
Мама присела на край кровати. Она взяла фарфоровую чашку, палочками отделила мясо от косточек, затем зачерпнула ложкой рис, добавила немного капусты, жареного тофу и мяса и поднесла к губам Линь Чжися:
— Ся-Ся, съешь кусочек?
Линь Чжися покачала головой:
— Нет, не буду!
— Ся-Ся, ты что, собралась всю жизнь не есть? — спросила мама. — Неужели ты так злишься на маму из-за пары слов?
Линь Чжися открыла рот и обхватила ложку.
Мама прошептала:
— Раз хочешь в океанариум, значит, пойдём. Мама просит у тебя прощения. У меня сегодня было плохое настроение, вот я и сорвалась на тебя…
Линь Чжися ела и плакала одновременно:
— Зачем мама была такой злой и обзывала меня никчёмной… Когда ты ругаешь меня, мне кажется, что ты меня не любишь. Я не могу забыть ни одного твоего грубого слова, у меня такая странная память… Но вы никто не понимаете, никто не понимает меня, никто не сочувствует. Мне так грустно, мама…
Мама вытирала её слёзы салфеткой, и постепенно у неё самой на глаза навернулись слёзы. Всхлипывая, она произнесла:
— Не видела я ещё таких детей, даже не знаю, как тебя растить. Когда мама была маленькой, я работала в поле, пиявки забирались мне на ноги и сосали кровь, а я должна была продолжать работать. Твои дедушка и бабушка ругали меня куда сильнее, чем я тебя.
Линь Чжися не переставала всхлипывать:
— Бедная мама.
Крупные слёзы катились градом. Она крепко прижала к себе игрушечную собачку:
— Я могу себе это представить…
— Сходи в супермаркет, — позвала мама Линь Цзэцю, — принеси сестре бутылочку клубничного молока.
Линь Цзэцю рванул с места:
— Сейчас принесу.
Линь Цзэцю бежал так быстро, как только мог в своей жизни. Папа, услышав, что дочь горько плачет, велел сыну взять две бутылки клубничного молока и клубничный леденец. Вся семья приложила максимум усилий, и наконец Линь Чжися успокоилась.
Однако на следующее утро, когда Линь Чжися проснулась, её глаза всё ещё были красными.
Она постаралась прийти в себя и в хорошем настроении отправилась в школу, прихватив с собой бутылочку клубничного молока и леденец в кармане.
В этот день Цзян Юйбай пришёл раньше Линь Чжися.
По сложившейся привычке Цзян Юйбай достал дезинфицирующую салфетку и тщательно протёр свой стол и стол Линь Чжися. Он вытер поверхность до блеска.
Мимо проходила Тан Лэцинь, заместитель старосты четвёртого «А» класса. Она остановилась и похвалила его:
— Цзян Юйбай, у тебя и твоей соседки по парте очень чистые столы.
Тан Лэцинь была одной из самых послушных учениц в классе. Учителя часто хвалили её за рассудительность, ум, внимательность и прилежание. Обычно сбором денег на нужды класса и школьные расходы занималась именно она. Сегодняшний день не стал исключением. С листком бумаги для записи имён, шариковой ручкой и пластиковым пакетом для денег Тан Лэцинь обходила всех, собирая плату за осеннюю поездку в этом семестре.
Она встала перед Цзян Юйбай и сказала:
— Семьдесят шесть юаней за осеннюю поездку.
Цзян Юйбай открыл рюкзак и вытащил кожаный кошелёк от Dunhill. Тан Лэцинь не знала этого бренда, но с первого взгляда поняла, что кошелёк наверняка дорогой. Тёмно-синяя кожа в сочетании с золотистой молнией выглядела удивительно гармонично и красиво.
Цзян Юйбай двумя пальцами залез в отделение. Тан Лэцинь увидела целую пачку стоюаневых купюр — их было не сосчитать.
Она мгновенно вспомнила его прозвище — «богач Цзян Юйбай из первого класса».
Посерьёзнев, она невольно отступила на шаг:
— Одной сотни хватит, богач Цзян.
Богач Цзян протянул ей купюру.
Утреннее солнце светило ярко. Тан Лэцинь взяла банкноту, проверила водяной знак на свету и сказала:
— С меня сдача двадцать четыре юаня.
Сидящий перед Цзян Юйбай Чжоу Буфэн внезапно обернулся и сказал:
— Цзян Юйбай, ты такой богатый! Не бери сдачу, отдай эти двадцать четыре юаня мне, ты ведь не против?
— А ты не будешь против, если я сейчас заявлю в полицию об ограблении? — Линь Чжися как раз подошла к своему месту и вовремя вставила слово. С того момента, как она вошла в класс и до того, как села, многие одноклассники то и дело поглядывали на неё.
Всё потому, что сегодня Линь Чжися заплела два хвоста.
Её волосы были чёрными и густыми, концы слегка вились, а розовые резинки с клубничками делали её очень красивой и милой.
Она выбрала такую причёску в надежде, что необычный вид отвлечёт одноклассников от её покрасневших глаз. Однако она заметила, что внимания стало только больше.
— Какая ты милашка, — искренне похвалила Тан Лэцинь.
— Всё благодаря причёске, — скромно ответила Линь Чжися.
Тан Лэцинь подняла пластиковый пакет, чтобы Линь Чжися увидела лежащие там деньги, и поторопила:
— Семьдесят шесть юаней за поездку.
— Я не поеду, — сказала Линь Чжися.
Цзян Юйбай, сидевший рядом, спросил:
— Почему это ты не поедешь?
Линь Чжися ещё не ответила, а Цзян Юйбай сжал левую руку в кулак:
— Ты хочешь почитать дома? Тогда я тоже не пойду.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
