В мгновение ока наступило двадцать третье число — время жертвоприношения Богу очага в Малый Новый год. В кухне семьи Чэнь наклеили изображения дедушки и бабушки Бога очага, преподнесли им свежие фрукты, лаоцзао1 и тангуа2. Чэнь-лю-е тоже наконец-то забрали из храма Баосянсы, он сильно осунулся.
В последующие несколько дней нужно было отправиться в Баодин, чтобы совершить поклонение в родовом храме предков, но Гу Цзиньчао не поехала вместе с Чэнь-сань-е. Лишь к двадцать восьмому числу стало по-настоящему оживлённо.
Служанки и прислуга в усадьбе получили новую одежду к празднику. В усадьбу Гу Цзиньчао только что распределили двух двенадцатилетних девочек, одной из которых оказалась Шие, проданная из провинции Сычуань в Бэйчжили.
Когда Гу Цзиньчао отправилась в покои дежурной прислуги выбирать служанок, те, что были хороши собой или расторопны, выстроились перед ней первыми. Шие, которую тогда ещё звали Эръя, сидела на корточках в стороне и протирала шкаф, её руки были покрыты обморожениями. Гу Цзиньчао узнала её с первого взгляда. В прошлой жизни Шие прислали служить ей гораздо позже, а в этой она всё ещё находилась в покоях дежурной прислуги в распоряжении момо, с волосами, уложенными в два маленьких пучка, измождённая и желтолицая.
Сопровождавшая её момо прикрикнула:
— Девчонка, шевелись быстрее, не видишь — сюда пришла сань-фужэнь!
Эръя не смела поднять головы и, испуганно поприветствовав гостью, поспешно прибрала ветошь и с трудом вынесла деревянный таз на улицу.
Гу Цзиньчао заметила, что её матерчатая обувь сильно изношена, а на большом пальце зияет дыра.
В прошлой жизни они втроём — фужэнь и две служанки — делили и горе, и радость, и в конце концов Шие осталась с ней до самой смерти.
Гу Цзиньчао указала на стоявшую перед ней девочку с довольно спокойным взглядом. Та, будучи выбранной сань-фужэнь, естественно обрадовалась, но быстро подавила чувства. Гу Цзиньчао снова указала на Эръя, дошедшую до дверей:
— Ту тоже оставьте, пусть позже пришлют их вместе.
Эръя обернулась, ещё не понимая, что произошло. Она лишь увидела, как толпа людей окружила фужэнь и вышла из дверей. Подошедшая момо, занимавшаяся воспитанием, окинула её взглядом и невольно пробормотала:
— И как она только приглянулась сань-фужэнь?.. — Как бы то ни было, быть выбранной сань-фужэнь — большая честь. Даже если она станет самой низшей служанкой в третьей ветви семьи, это уже хорошо, а о месте старшей служанки им и мечтать не стоило.
Вскоре Эръя вместе с другой выбранной девочкой собрали вещи и пришли. Люди в покоях дежурной прислуги были крайне удивлены, видя, как эта девчонка взлетела до небес. Сама Эръя тоже изумлялась. Однажды она видела, как выбирали служанок, говорили, что это была Ю-инян из четвёртой ветви; она вела себя очень властно и отобрала двух самых смышлёных. На таких, как Эръя, там даже не взглянули бы…
Эръя с трепетом в душе прибыла в третью ветвь, где фужэнь даровала ей имя Шие, а второй девочке — Шицю.
Когда Цинпу выходила замуж, несколько служанок из комнат Цзиньчао отправились её провожать. Фужэнь из всех ветвей прислали людей с деньгами для приданого, и свадьба вышла весьма достойной, жаль только, что Гу Цзиньчао не смогла на ней присутствовать. С приходом двух новых девочек нехватка в людях была восполнена.
Гу Цзиньчао пока не собиралась продвигать Шие. Шие была вспыльчивой в делах и не подходила для личного служения. Однако забрать её из покоев дежурной прислуги в Муситан, чтобы она жила в большем достатке, было вполне возможно.
Двадцать восьмого числа двенадцатого месяца пришло время клеить парные надписи и вырезать узоры на окна.
Гу Цзиньчао составляла компанию Чэнь Си, вырезая бумажные узоры ради забавы. Чэнь Сюаньюэ собирался их наклеивать и выглядел радостнее обычного.
Чэнь-сань-е наблюдал за ними из комнаты, а Цзиньчао во дворе помогала детям клеить узоры; все они были закутаны в одежду так, что походили на шары. Зимоцвет во дворе расцвёл совсем недавно, несколько его ветвей срезали и поставили в вазу мэйпин на полку богуту.
Чэнь-сань-е улыбнулся: Цзиньчао неплохо ладила с детьми. Он снова опустил голову к книге.
В кабинете Чэнь Си о чём-то зашепталась с Гу Цзиньчао. Та кивнула, поддерживая её:
— Хорошо, бери кисть!
Чэнь Си с некоторой нерешительностью сжала кисть, но спустя мгновение с красной бумагой в руках отправилась на поиски Чэнь-сань-е, а Гу Цзиньчао несла тушечницу следом за ней. Чэнь-сань-е поднял глаза и увидел стоящих перед ним Цзиньчао и Чэнь Си с таким видом, будто им что-то нужно.
— Что случилось? — тихо спросил он.
Видя, что Чэнь Си молчит, Гу Цзиньчао произнесла:
— Лао-е, прошу вашего каллиграфического дара.
Только тогда Чэнь-сань-е заметил красную бумагу… Оказалось, они хотели, чтобы он написал для них новогодние парные надписи!
— Давайте сюда. — Он отложил книгу, взял кисть, расстелил бумагу на столике для кана и, обмакнув кисть в растёртую тушь, принялся писать летящим почерком, подобным изгибам дракона и феникса.
В глазах Чэнь Си прибавилось восхищения отцом. Когда они вышли с надписями наружу, она вполголоса заговорила с Гу Цзиньчао.
Чэнь-сань-е, слыша, как она хвалит его, покачал головой, и на его губах промелькнула улыбка.
Когда надписи были наклеены, уже близился полдень. Дети ушли к себе.
Гу Цзиньчао вошла в комнату, и Чэнь-сань-е, взяв её за руки, начал согревать их в своих ладонях. Он спросил:
— Тебе было весело?
Служанка принесла ручную жаровню, и Гу Цзиньчао высвободила руки, чтобы обнять её. Она играла с детьми, потому что они ей нравились, а не потому, что ей самой это казалось забавой. Вопрос Чэнь-сань-е прозвучал так, будто он обращался к ребёнку. Гу Цзиньчао лишь натянуто кивнула.
Чэнь-сань-е нашёл её крайне милой и усадил к себе на колени. Гу Цзиньчао вздрогнула, а его руки обхватили её, и он снова взял свою книгу. Он не делал ничего особенного, просто обнимал её, пока они вместе читали.
За окном снова пошёл снег, небо стало пасмурным.
Гу Цзиньчао немного беспокоилась: посаженный ею зимоцвет был не слишком морозостойким, и в такую стужу цветы могли не распуститься. Вскоре нужно было идти засвидетельствовать почтение Чэнь-лаофужэнь, но в такую погоду, пожалуй, и дороги было не разобрать…
И действительно, вскоре от Чэнь-лаофужэнь передали весть, что сегодня можно не приходить.
В итоге она просидела в объятиях Чэнь-сань-е за книгой весь вечер, отчего спина и поясница затекли. Он отпустил её только перед самым ужином.
Гу Цзиньчао незаметно отсела подальше от него, но Чэнь-сань-е не придал этому значения. После ужина Гу Цзиньчао отправилась в свой кабинет продолжать упражняться в стиле сяочжуань, и теперь её иероглифы уже приобрели достойный вид. Когда она показала написанное Чэнь-сань-е, тот тоже нашёл прогресс очевидным.
— Как ты меня наградишь? — спросил он, перелистывая страницы.
Гу Цзиньчао спросила в ответ:
— Какая ещё награда?
— Я учу тебя каллиграфии, не могу же я учить даром, — объяснил Чэнь-сань-е. — Должно же быть вознаграждение.
И за это нужно вознаграждение? То, что муж учит жену, кажется, само собой разумеется.
Гу Цзиньчао горько усмехнулась:
— Хорошо, чего вы хотите?
Чэнь-сань-е немного подумал и сказал:
— Пока ещё не решил, но сначала подойди сюда. — Он поманил её рукой, и Гу Цзиньчао пришлось подойти, после чего она снова оказалась в его объятиях. Почувствовав себя немного обманутой, Гу Цзиньчао, стиснув зубы, произнесла: — Лао-е, давайте договоримся: награда может быть только одна.
— Хм, — отозвался он. — А много ли ты сможешь дать?
Пламя свечи дрогнуло, в восточной комнате на время воцарилась тишина. Однако у Чэнь-сань-е вскоре появилась идея, и Гу Цзиньчао с любопытством спросила:
— Какая?
— Хм, ночью скажу, — ответил Чэнь-сань-е.
А сейчас разве не ночь?
На следующий день Гу Цзиньчао наконец поняла, что это было за вознаграждение, и сочла этого человека настоящим зверем в одежде и шапке3.
Как вообще возможна такая поза!
В тридцатый день двенадцатого месяца Гу Цзиньчао встала очень рано. Вместе с Чэнь-сань-е они отправились поприветствовать Чэнь-лаофужэнь.
Дети были одеты в праздничные наряды, внутри царило веселье.
Чэнь-сань-е ушёл беседовать с Чэнь-эр-е, а Гу Цзиньчао обсуждала с Юй Ваньсюэ вопрос праздничных выплат для третьей ветви. Каждый год слугам полагались денежные подарки, и ей нужно было согласовать сумму, чтобы Юй Ваньсюэ могла ориентироваться на неё при личных награждениях.
Пока они разговаривали, пришли засвидетельствовать почтение Чэнь Сюаньжань и остальные.
Чэнь-лаофужэнь потянула Чэнь Сюаньжаня к себе:
— …Где вы были с братьями, почему пришли только сейчас?
— По дороге разговорились с седьмым диди, — ответил Чэнь Сюаньжань. — Когда он стал таньхуа-ланом, я не успел вернуться, вот теперь восполняю поздравления.
Чэнь Сюаньцин стоял за его спиной, заложив руки назад, и лишь слегка улыбался.
Чэнь Сюаньжан, которому не сиделось на месте, подначил Чэнь Сюаньжаня:
— Дагэ, тебя тоже не было целый год. Давай испытаем талант нашего таньхуа-лана.
Чэнь Сюаньаню стало любопытно:
— Эр-гэ, и как мы будем испытывать?
Чэнь Сюаньжань велел Чэнь Чжао принести её маленький барабан и сказал:
— Будем бить в барабан и передавать цветок4. Тот, у кого окажется цветок, должен сложить стихотворение в стиле пяньвэнь5. А если не сможет… — Братья часто втягивали Чэнь Сюаньцина в свои забавы, и обычно наказанием было вино, но сегодня, в семейном кругу… Чэнь Сюаньжань запнулся и добавил: — …тогда пусть переписывает буддийские сутры! — Это пришлось бы по вкусу бабушке.
Чэнь-лаофужэнь улыбнулась, позволяя молодёжи развлекаться. Чэнь Сюаньцин почувствовал лёгкую беспомощность: когда братья так играли, Чэнь Сюаньжань всегда находил способ подловить его.
И действительно, когда цветок оказался в его руках, дробь барабана внезапно стихла. Чэнь Сюаньжань со смехом сказал:
— Наш таньхуа-лан — новобрачный, так пусть темой для пяньвэнь станет супруга седьмого диди!
Юй Ваньсюэ смутилась, и Гу Цзиньчао тоже почувствовала неловкость; она уже хотела предложить сменить тему. Однако Чэнь-лаофужэнь не возражала:
— Ничего страшного, Сюаньцин, сочиняй!
Щёки Юй Ваньсюэ слегка порозовели, жёны двоюродных братьев с улыбками подавали ей знаки.
Но Чэнь Сюаньцин долго не начинал. Чэнь Сюаньжань знал о способностях Чэнь Сюаньцина; стиль пяньвэнь для того не составлял труда. Ему было интересно, продвинулся ли брат в учении за этот год.
Видя, что тот молчит, Чэнь Сюаньфэн тоже подшутил над ним:
— Таньхуа-лан, если не сочинишь — придётся переписывать сутры!
Лицо Чэнь Сюаньцина оставалось спокойным, и лишь спустя время он, опустив глаза, произнёс:
— Я не могу сочинить. Готов понести наказание и переписать сутры.
Чэнь Сюаньжань оторопел, в восточной комнате на мгновение воцарилась ледяная тишина. Юй Ваньсюэ побледнела; история о том, как Чэнь Сюаньцин сложил стих за семь шагов, была известна всем, и она, конечно, тоже об этом знала… Если темой была она, почему же он не смог ничего сказать?
Чэнь Сюаньжань поспешил разрядить обстановку:
— Похоже, седьмой диди действительно подрастерял сноровку. Одной переписки сутр будет мало, позже тебе придётся выпить со мной!
Чэнь Сюаньцин поднял голову и с улыбкой согласился.
Подошёл Чэнь-сань-е и, увидев, что Чэнь Сюаньцин тоже здесь, невольно нахмурился.
Все, кроме Чэнь-лаофужэнь, встали, чтобы поприветствовать его, и он кивнул в ответ. Подойдя к Гу Цзиньчао, он спросил:
— О чём вы тут толкуете? Смех слышен издалека…
Гу Цзиньчао, чувствуя неловкость за Юй Ваньсюэ, лишь ответила:
— Передавали цветок под барабан.
Чэнь-сань-е присел рядом с ней и понаблюдал немного, но дальше смотреть было уже не на что. Он провёл с ней весь остаток дня.
Вечером они вместе с Чэнь-лаофужэнь бодрствовали в ожидании Нового года. Чэнь Сюаньфэн увёл Чэнь Сюаньюя и остальных запускать хлопушки, было очень шумно и весело. Только после часа Собаки все начали расходиться. Гу Цзиньчао ещё немного поговорила с Чэнь-лаофужэнь, её клонило в сон, и когда лаофужэнь отправилась отдыхать, она прикорнула на плече Чэнь-сань-е.
Если не считать звуков хлопушек, вокруг было очень тихо.
Вдруг Гу Цзиньчао тихо заговорила:
— Лао-е, вы… не подозреваете ли меня?..
Она выпила немного рисового вина, и оно ударило ей в голову.
Чэнь-сань-е погладил её по голове и промолчал. В глубине души она наверняка о чём-то догадывалась…
Спустя некоторое время он взял её на руки, и они вдвоём вернулись в Муситан.
В беседке Чэнь Сюаньжань всё ещё пил вино вместе с Чэнь Сюаньцином.
- Лаоцзао (醪糟, láozāo) — блюдо из ферментированного клейкого риса. ↩︎
- Тангуа (糖瓜, tángguā) — традиционные новогодние сладости из солодового сахара в форме тыквы. ↩︎
- Зверь в одежде и шапке (衣冠禽兽, yīguān qínshòu) — идиома, описывающая человека с аморальным поведением, скрывающегося под благопристойной внешностью. ↩︎
- Бить в барабан и передавать цветок (击鼓传花, jīgǔ chuánhuā) — традиционная игра, в которой участник, у которого в момент прекращения стука оказывается цветок, должен выполнить задание (стихи, песня и т.д.). ↩︎
- Пяньвэнь (骈文, piánwén) — “парный текст”, изысканный литературный стиль, характеризующийся параллелизмом фраз и строгим ритмом. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
