Оказалось, это был серебряный лотос на сдвоенном стебле — две распустившиеся чаши, редкое зрелище, которое не встретишь и раз в столетие.
Сегодня на верхнем этаже во время «состязания цветов» каждая женщина-культиватор выставила напоказ самые редкие растения, какие только смогла раздобыть.
Мяо Янь поступила иначе.
Она была ученицей секты Сяньинь, и если в игре на цине и сочинении музыки ей следовало выкладываться на все десять долей, то в прочем — будь то цветы, чайное искусство или шахматы — довольно было и девяти. Ей не нужно было в каждом деле затмевать остальных.
В лунном свете лепестки серебряного лотоса мерцали, словно в воду осыпалось бесчисленное множество мелких звезд.
— Если он тебе нравится, я могу его подарить?
— Не стоит.
Едва вспомнив об этом, Мяо Янь взяла маленькие золотые ножницы для обрезки ветвей и слегка шевельнула пальцами.
Раздался негромкий щелчок. Один цветок упал в воду.
От лотоса на сдвоенном стебле осталась лишь одна чаша, распустившаяся в одиночестве.
Мяо Янь отложила ножницы, вернулась к столу и при свете лампы принялась осматривать цинь.
Что бы она ни делала днем и как бы ни устала, вернувшись в свои покои, она неизменно принималась за игру.
Ее наставница, Ван Шу-сяньцзы, говаривала, что среди юных музыкальных культиваторов она — самая прилежная и сосредоточенная.
Однако Мяо Янь любила музыку, а потому не считала эти занятия тяжким трудом.
Игра на цине дарила ей красоту, легкость и освобождение. Слова, которые нельзя произнести, и мысли, которые не смели возникнуть, находили выход в звуках струн.
Склонив голову, она перебирала струны, давая волю чувствам, томящимся в груди1.
Луна освещала изумрудный бамбук. Ван Шу-сяньцзы в сопровождении служанки шла по узкой лесной тропинке.
В этом году Ван Шу-сяньцзы исполнилось сто двадцать лет, но те, кто идет путем совершенствования, владеют искусством сохранения молодости.
Время не оставило на ней ни единого следа: она по-прежнему была прекрасна, а ее кожа, подобно застывшему жиру, казалась столь нежной, что могла повредиться от малейшего дуновения.
Удлиненные «фениксовые» глаза, тонкие брови, высокая прическа «облачные виски». В каждом ее движении сквозило величие, недоступное юным ученицам.
Когда мастер достигает такого положения, окружающие перестают обращать внимание на внешность.
Совершенствование Ван Шу-сяньцзы достигло предела, и для перехода на стадию Трансформации Духа ей не хватало лишь подходящего случая.
Двумя главными поводами для гордости в ее жизни были ученичество у Бессмертного Циня и наставничество над Мяо Янь.
Подойдя к бамбуковому дому, она услышала чистые звуки циня, подобные плывущим облакам и текучей воде или звону родника о камни.
«Высокие горы и текучие воды» — истинного ценителя найти непросто. Судя по музыке, Мяо Янь была не в духе, но мастерство ее оставалось безупречным.
Она сделала знак рукой, и служанка бесшумно удалилась.
Ван Шу скрыла свое присутствие и в одиночестве поднялась наверх. Дождавшись, когда Мяо Янь доиграет мелодию, она ласково позвала:
— Янь-эр.
Услышав голос, Мяо Янь вздрогнула и поспешила навстречу, не скрывая радости:
— Учитель, вы пришли!
Ван Шу-сяньцзы нахмурилась:
— Ты слишком много улыбаешься!
Ее тон стал суровым, а взгляд — холодным.
Мяо Янь замерла, улыбка застыла на ее лице, а приподнятые уголки губ опустились.
Ван Шу-сяньцзы обошла вокруг ученицы, оглядывая ее с ног до головы:
— Вот так-то лучше.
Сменив гнев на милость, она улыбнулась так тепло, словно повеяло весенним ветерком:
— Я впервые увидела тебя здесь же, в бамбуковом доме секты Хуавэй. Ты была тогда совсем девчушкой, тощей, как дикая обезьянка. И вот, глазом не успели моргнуть, как пролетело столько лет.
- Давать волю чувствам, томящимся в груди ([直抒胸臆], [zhí shū xiōng yì]) — китайская идиома, означающая искреннее и прямое выражение своих сокровенных мыслей и переживаний. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
