— У меня помыслы нечисты? — голос Цай Чжао взлетел вверх. — Ты ещё и бьёшь наотмашь граблями!
Она была разгневана до крайности и, не желая больше тратить слов попусту, выхватила клинок из ножен. Вспыхнул золотисто-алый свет, и она нанесла удар десятым приёмом из созданной Цай Пиншу техники «Дафэнчуань починдао» (Техника сабли «Разрезающая ясное небо в великом потоке ветра») под названием «Преграждая воды Сяоцзян».
Му Цинъянь, чьи длинные полы одеяния развевались на ходу, уклонялся то влево, то вправо, одновременно бросая:
— Именно, твои помыслы нечисты. Я спрошу тебя, разве ты хотела выйти за Чжоу Юйци согласно брачному договору потому, что искренне его любишь? Нет! В твоём сердце лишь богатство поместья Пэйцюн, процветание городов Цзяннани, добродетель сыновей семьи Чжоу, а ещё слабость Чжоу Юйци, которого так легко притеснять и держать в своих руках!
Цай Чжао задрожала всем телом от ярости, но, как назло, не смогла возразить ни единым словом.
Му Цинъянь развернулся, отступил и пальцами правой руки перехватил сбоку лезвие. Раздался лязг, и он зажал острие Яньян-дао.
— Когда-то твоя тётя была тяжело ранена, и долина Лоин дрожала под порывами ветра и дождя1, твоя мать-фужэнь в разгар беды решительно вышла замуж за твоего отца — вот это были истинные чувства!
— Цай Пиншу-нюйся стремилась к свободной жизни в цзянху, она не желала обременять Чжоу Чжичжэня и от всего сердца расторгла помолвку — вот это была истинная прямота!
— Как прискорбно и жаль, что такие старшие, как твоя тётя, твой отец и твоя мать, вырастили такую притворщицу, как ты!
— Ты даже хуже Чжоу Юйци! По крайней мере, он искренне желает жениться на Минь Синьжоу!
У Цай Чжао брызнули слёзы:
— Замолчи, замолчи, замолчи! — Что это за мир такой, если глава Демонической секты вздумал учить её правильным взглядам на брак!
Она с силой рванула на себя Яньян-дао:
— Раз я настолько плоха, зачем же ты раз за разом ко мне цепляешься! Какое тебе дело, за кого и как я выхожу замуж, не суй нос в чужие дела!
Раздался глухой звук, брызнула кровь. Яньян-дао вошёл прямиком в левое плечо Му Цинъяня.
Вокруг воцарилась тишина. Цай Чжао остолбенела. Она не ожидала, что Му Цинъянь внезапно перестанет сопротивляться; если бы она не успела вовремя сдержать силу, этот косой удар мог бы запросто отсечь Му Цинъяню руку.
Она замерла:
— Ты… — Но тут же снова вспыхнула: — Даже твоя стратегия горькой плоти2 тебе не поможет!
Му Цинъянь как ни в чём не бывало позволил крови сочиться из раны на плече:
— Я не использую стратегию горькой плоти, я принял твой удар потому, что виноват перед тобой.
Цай Чжао холодно усмехнулась:
— Наконец-то ты соизволил признать, что не должен был разрушать мою помолвку?
— Вовсе нет, в твоём брачном договоре не было справедливости, и разрушить его — дело благое, — ответил Му Цинъянь. — Я подставился под твой клинок из-за того, что заставил тебя потерять лицо.
— Потерять лицо? — недоумённо переспросила Цай Чжао.
Му Цинъянь откровенно признался:
— Это я разгласил повсюду весть о том, что Чжоу Юйци на коленях умолял тебя расторгнуть помолвку.
Цай Чжао чувствовала такую ярость, что она сменилась изнеможением. Бессильно она спросила:
— Какая же между нами вражда, какая обида, что ты так меня изводишь!
Выражение лица Му Цинъяня стало настолько искренним, что почти трогало до глубины души:
— Я не извожу тебя. Просто сейчас появилось одно важное дело, которое ты должна уладить лично, поэтому я нашёл предлог, чтобы ты ушла.
Цай Чжао почти лишилась дара речи, глядя в небеса. Она подхватила Яньян-дао, собираясь уйти. Пройдя несколько шагов, она обернулась:
— Хорошо, ладно, говори толком, а я буду слушать.
Му Цинъянь опустил длинные ресницы, прижимая раненое левое плечо:
— Ты всё-таки смягчилась сердцем.
У Цай Чжао дёрнулся уголок рта:
— Я тебе не противница, признаю своё поражение. Если не выслушаю твои объяснения, кто знает, какую ещё каверзную затею ты выкинешь в следующий раз. — Раньше она выставила его со второго этажа, а этот тип тут же подговорил её жениха разорвать помолвку, так что теперь она не смела больше показывать характер.
Му Цинъянь спокойно произнёс:
— Разве ты не хотела разузнать правду о кровавом деле семьи Чан?
Цай Чжао напряглась:
— Что тебе известно?
— Не смею утверждать, что знаю всё, но у меня есть зацепка.
Цай Чжао холодно фыркнула:
— Продолжай сочинять.
— Зацепка находится на кладбище рода Чан, я ведь не ошибся? — Му Цинъянь слегка улыбнулся. — Тебе стоит мне поверить, иначе зачем, по-твоему, я так долго стоял там в тот день, когда вы впервые поднялись на гору?
Цай Чжао прикусила губу:
— Ты готов поделиться со мной этой зацепкой?
Му Цинъянь ответил:
— Чан-дася был добр ко мне, и я непременно должен сам докопаться до истины. Хочешь — иди со мной, не хочешь — проваливай. В конце концов, сейчас у тебя как раз есть повод уйти.
Цай Чжао вздохнула:
— Ты распространил повсюду о том, что Чжоу Юйци разорвал со мной помолвку, лишив меня лица. Даже если бы не дело Чан-дася, я бы и сама захотела покинуть гостиницу.
— Лучше перенести краткую боль, чем долгие мучения, с разрывом стоит покончить решительно, — произнёс Му Цинъянь.
Цай Чжао хмыкнула:
— И ты думаешь, что будущая жизнь Чжоу Юйци и Минь Синьжоу обязательно будет счастливой?
— Счастливой или нет — это дело будущего, — Му Цинъянь вдруг заговорил поэтично. — Юношеская любовь подобна огню и цветущему камышу, это самое неистовое и редкое чувство, Небеса должны помогать таким людям, верно?
Цай Чжао долго стояла неподвижно, а затем внезапно вздохнула:
— Теперь я поняла, почему Юйци-гэгэ, плача, умолял меня расторгнуть помолвку.
Му Цинъянь не понял.
Цай Чжао вздохнула:
— Он сказал, что рядом со мной во всём чувствует себя связанным и не может сопротивляться, точь-в-точь как я сейчас в твоих руках: связана по рукам и ногам и не могу шелохнуться. Действительно, только приложив сердце к сердцу3, познаёшь чужую горечь.
Она повернулась:
— Ладно, идём. На кладбище, что на горе.
Му Цинъянь внезапно капризно склонил набок своё бледное и красивое лицо:
— У меня рана болит, помоги мне её зажать.
Цай Чжао быстрыми, как ветер, движениями пальцев нажала на точки, чтобы остановить кровь, затем достала шёлковый платок и прижала к его плечу. Белоснежный шёлк вмиг пропитался алым. Она не удержалась от слов:
— Может быть, сначала подлечим рану, а потом пойдём в горы? — Заставлять раненого тащиться на кладбище — на такое способен только самый злобный человек.
Му Цинъянь развернулся, почти заключая её в объятия. Он опустил голову, и они соприкоснулись лбами.
В нос Цай Чжао ударил знакомый холодный чистый аромат, смешанный с густым запахом крови. Ей стало не по себе:
— Отодвинься подальше.
Му Цинъянь прошептал:
— Неужели ты и правда ни капли не смягчилась ко мне?
На сердце у Цай Чжао было горько и тоскливо, словно к нему привязали тяжёлый камень:
— В будущем нет надежды, зачем же мучить себя? Ты сам сказал: лучше перенести краткую боль, чем долгие мучения.
— Ну и каменное же у тебя сердце, — вздохнул Му Цинъянь. — И вовсе не ты в моих руках, это я в твоих, и мне некуда бежать.
- Дрожать под порывами ветра и дождя (风雨飘摇, fēng yǔ piāo yáo) — находиться в крайне нестабильном, опасном положении. ↩︎
- Стратегия горькой плоти (苦肉计, kǔ ròu jì) — причинение вреда самому себе, чтобы вызвать сострадание или обмануть противника. ↩︎
- Приложив сердце к сердцу (将心比心, jiāng xīn bǐ xīn) — судить о чувствах других по своим собственным, проявлять эмпатию. ↩︎
