Цай Чжао лишилась дара речи, выслушав это:
— Разве старейшина Шангуань виноват в том, что три его любимых наложницы ушли! Он не только не стал винить этих троих женщин, но и дал им в дорогу немало серебра, отпустив с миром. Сколько в мире найдётся таких благородных и справедливых мужчин! Он ведь всё это время прятался снаружи и только ради свадебного пиршества главы секты пересилил стыд и вернулся помочь! Ваш гунцзы зашёл слишком далеко, мне нужно серьёзно с ним поговорить!
— И ещё старейшина Янь… ну, с ним всё ясно. Он целыми днями говорит обо мне гадости и косится так, будто я явилась погубить великое дело вашей секты. Поделом ему, что ваш гунцзы над ним насмехается.
— Но зачем Му Цинъянь обижает Ю Гуанъюэ? Он и Син-эр с таким трудом смогли стать мужем и женой!
Лянь Шисань наконец дождался случая и, разволновавшись, разразился потоком жалоб:
— Чжао-Чжао-гунян, вы и не знаете, какой своенравный и деспотичный нрав у гунцзы с самого детства! Когда он упражняется с мечом, другим нельзя и саблей взмахнуть; когда он занимается дыхательной гимнастикой, другим нельзя направлять ци; когда он идёт впереди, другим нельзя и на полшага его опередить. Весь день только и знает, что прикидываться перед старым лао-е послушным, почтительным, слабым и жалким, но стоит ему отвернуться, и во всём Бусичжае в радиусе ста ли не останется ни одной живой души, которую бы он не обидел! В тот год старый лао-е похвалил меня: «Этот ребёнок хоть и тугодум от природы, но довольно прилежен». Всего-то несколько слов! А гунцзы в лицо улыбался и поддакивал лао-е, но не успел я сделать и пары шагов из двора, как он запечатал мои акупунктурные точки, связал, точно большого краба, и пустил по течению ручья! Благо в нём осталось хоть немного человечности, и он вовремя сообщил Фу-бо, до какого участка реки меня примерно донесло, иначе меня бы сейчас здесь не было…
Цай Чжао не слишком великодушно захотелось рассмеяться, но, видя, с каким горем и негодованием говорит Лянь Шисань, она изо всех сил сдержалась.
— Гунцзы разве что до пяти лет хлебнул горя, а после пяти только другие от него горе и хлебали! Бедные птицы и звери, что по всем горам и долам рыщут, — когда он проходит мимо, они и дыхнуть громко боятся!
Как назло, Му Чжэнфэн мастерски умел выращивать духовных зверей, и птицы, звери, рыбы и насекомые вокруг Бусичжая обрели от его заботы некую толику разума, а потому боялись ещё сильнее. Лянь Шисань часто жалел, что эти твари бессловесны, иначе поток жалоб, хлынувший в Бусичжай, был бы подобен горному кличу и морскому гулу1.
— Гунян, теперь вы понимаете, почему гунцзы изводит Ю Гуанъюэ? После смерти лао-е гунцзы притворяется умудрённым годами и скрытным, но я-то вижу, что его характер ничуть не изменился! В детстве он не желал слышать, как лао-е хвалит других, а теперь, когда пришло время жениться, он не желает видеть, что у кого-то брак счастливее, чем у него! Чжао-Чжао-гунян, скажите, разве он не переходит всякие границы!
— Это уже слишком! — выслушав его, Цай Чжао с силой ударила по соседней кедровой сосне, стряхивая охапку рыхлого снега, и с праведным негодованием провозгласила: — Ему пора менять свой нрав, я обязательно поговорю с ним об этом!
— Верно, поговорите с ним хорошенько! Ой, а куда мы пришли? — Лянь Шисань огляделся по сторонам: впереди уже виднелся маленький кабинет Цай Чжао.
Цай Чжао махнула рукой:
— Моим родителям нужно кое-что мне сказать, а в свадебном зале слишком шумно, вот мы и решили поговорить здесь. Ладно, Шисань, возвращайся.
Глядя вслед Цай Чжао в её ярко-алом с золотом одеянии, Лянь Шисань почесал затылок. Дурное предчувствие шевельнулось в его душе.
Он замер на мгновение, а затем поспешно бросился бежать. После бешеной гонки он столкнулся с Му Цинъянем, который как раз спускался по тропе, ведущей к вершине, где выращивали златокрылых Пэн.
Лянь Шисань обрадовался:
— Гунцзы, вы и впрямь здесь… — Лицо его вдруг изменилось. — Дацзинь и Сяоцзинь ведь ещё живы? Гунцзы, вы ведь не убили их?
— Прикуси свой вороний язык! — Му Цинъянь сердито зыркнул на него. — В конце концов, отец их сам высидел и вырастил, как бы я мог их убить. Просто я увидел, что они уже выросли, и им пора учиться летать по всему свету в одиночку. Я выпустил их на волю, через какое-то время они вернутся.
Лянь Шисань с облегчением выдохнул:
— Вот и славно. А я как раз хотел сказать вам, гунцзы, если Чжао-Чжао-гунян захочет сбежать, она сделает это и без Дацзиня с Сяоцзинем!
— В такой радостный день не заставляй меня запечатывать твою немую точку!
— Да нет же, гунцзы! Только что хозяин долины Цай с супругой позвали Чжао-Чжао-гунян для разговора и нарочно велели остальным уйти. Они втроём уединились в маленьком кабинете!
Лицо Му Цинъяня резко переменилось.
С тех пор как герои Бэйчэня вошли в горы Ханьхай, за эти два дня невесть сколько людей — кто прямо, кто намёками — убеждали Цай Чжао расторгнуть помолвку. Лишь супруги Цай Пинчунь хранили молчание, говоря только, что «ученики долины Лоин в своих делах всегда следуют велению природы».
Му Цинъянь был бесконечно благодарен будущим тестю и тёще за это. Зная, как сильно Цай Чжао привязана к родным, он понимал, если бы Цай Пинчунь и его жена выступили против, свадьбу пришлось бы откладывать до года обезьяны и месяца лошади2.
До бракосочетания оставался час или два — неужели супруги Цай Пинчунь всё же не выдержали и решили помешать? Лицо Му Цинъяня сделалось мрачным, он резко взмахнул широкими рукавами своего роскошного одеяния и тут же сорвался с места, готовый ворваться в кабинет.
Лянь Шисань закричал ему вдогонку:
— Гунцзы, что же вы будете делать? Есть ли у вас какой-нибудь способ?
Му Цинъянь сжал челюсти и ничего не ответил. Если его совсем припрут к стенке, он скажет старикам Цай, что они с Чжао уже спят на одной подушке, хм!
Несколько раз оттолкнувшись от ветвей кедровых сосен, он приземлился неподалёку от кабинета. Поразмыслив, Му Цинъянь пробрался в здание через потайной ход и бесшумно спрятался за секретной панелью. Демоническая секта могла похвастаться многим, но уж в чём ей точно не было равных, так это в количестве тайных троп и потайных комнат.
Но едва он замер в своём укрытии, как обнаружил, что напротив Цай Чжао сидят вовсе не супруги Цай Пинчунь, а Лэй Сюмин и Чжуан Шу.
— Чжао-Чжао, я больше не стану препятствовать твоему браку с этим демо… кхм, с главой секты Му. Я ведь знаю, сколько раз он рисковал жизнью, спасая тебя. Людские сердца ведь сотворены из плоти, и я лишь надеюсь, что он не превратится в такого же безумца, каким был Не Хэнчэн.
Лэй Сюмин продолжил:
— После великой смуты в секте нам особенно нужен сильный глава секты. Теперь, когда Да Лоу мёртв, Фэнчи искалечен, а Юйчжи должен вернуться в секту Гуантянь… О Линбо и говорить нечего. Синцзя и Дин Чжо для этого не годятся: один знает лишь целебные травы да медицину, а второй уже собрал вещи и только и ждёт, когда отгуляет на твоей свадьбе, чтобы с мечом в руках отправиться бродяжничать по свету. Разве есть сейчас более подходящий кандидат, чем ты?
Цай Чжао сидела вполоборота и с улыбкой ответила:
— Лэй-шибо, я с детства отличаюсь вольным нравом, и для меня стать строгой и правильной главой секты — ноша не из приятных. Однако, когда секта в беде, я не могу стоять в стороне. Только вот я уже пообещала Цинъяню, что мы больше не расстанемся. Поэтому, если я и займу место главы секты, то непременно заберу супруга с собой. Лэй-шибо, как вы на это смотрите?
— Ну… это… — Лэй Сюмин принялся поглаживать бороду. — Ох, он ведь всё-таки глава Демонической секты. Если он поселится на утёсе Десяти Тысяч Рек и Тысячи Гор… это… это всё же не очень хорошо…
На протяжении двухсот лет, когда Шесть школ Бэйчэня сражались с Демонической сектой, лозунги Бэйчэня обычно были возвышенными: что-то вроде «искоренить нечисть и поддержать справедливость». Лозунги же Демонической секты были куда приземлённее и честнее: «сравнять с землёй пик Ветра и облаков, захватить утёс Десяти Тысяч Рек и Тысячи Гор, занять дворец Мувэй и жарить там бараньи ноги».
И если Му Цинъянь с достоинством и почётом поселится во дворце Мувэй, то будет ли считаться, что секта Цинцюэ пала перед Демонической сектой? Такое решение Лэй Сюмин принять не осмеливался.
Цай Чжао снова рассмеялась:
— Трудно сказать, надоедим ли мы друг другу, когда станем старыми супругами, но сейчас у нас радость новобрачных, подобная союзу ласточек. Если я брошу его и одна отправлюсь на утёс Десяти Тысяч Рек и Тысячи Гор, чтобы стать главой секты, он наверняка что-нибудь да выкинет. Ради спокойствия Поднебесной и мира в цзянху, Лэй-шибо, я думаю, мне всё же лучше остаться в горах Ханьхай.
— Но что же тогда делать с сектой Цинцюэ? — в отчаянии спросил Лэй Сюмин.
Цай Чжао произнесла:
— Лэй-шибо, зачем притворяться непонимающим? Ведь перед вами — прекрасный кандидат.
— Ты… имеешь в виду Чжуан Шу? — Лэй Сюмин перевёл взгляд на стоявшего рядом мужчину.
Чжуан Шу поспешно замахал руками:
— Нет, это невозможно! Невозможно!
— Чжуан-шисюн, не спешите, выслушайте меня, — серьёзно проговорила Цай Чжао. — Лэй-шибо, хоть Чжуан-шисюн и не является личным учеником главы секты, во всей нашей школе его познания в боевых искусствах уступают лишь способностям третьего шисюна. А уж если говорить об умении ладить с людьми, награждать и наказывать учеников, наставлять младших — Чжуан-шисюн превосходит третьего шисюна на целую голову. Если не верите, Лэй-шибо, спросите любого в секте Цинцюэ, так это или нет.
Сун Юйчжи был любимцем небес, самой яркой жемчужиной сект Цинцюэ и Гуантянь, и во многих делах ему даже не приходилось участвовать лично. Чжуан Шу же был внешним учеником; он учился всему у Ли Вэньсюня, шаг за шагом осваивая самые обыденные дела.
— Ох, разве я этого не знаю? — вздохнул Лэй Сюмин. — Это… это всё потому что… эх, во всём виноват Ли Вэньсюнь…
Чжуан Шу опустил голову, его глаза покраснели. Он тихо произнёс:
— Милость учителя ко мне тяжела, словно гора. Я знаю, что он совершил чудовищное преступление, но в моём сердце он по-прежнему мой учитель!
Цай Чжао с улыбкой сказала:
— В моём сердце мой учитель тоже по-прежнему остаётся моим дядей Ци, который баловал и любил меня.
Она повернулась к Лэй Сюмину:
— Если рассуждать честно, мой учитель и старший дядя-наставник Ли — барсуки с одного холма3. Если я могу быть главой секты, то почему не может ученик старшего дяди-наставника Ли?
Лэй Сюмин вздохнул:
— На самом деле в глубине души я тоже считаю, что Чжуан Шу подходит, вот только я слишком нерешителен и не смею брать на себя такую ответственность. Чжуан Шу, что ты скажешь?
Чжуан Шу не смел поднять головы и прошептал:
— Людская молва страшна, лучше всё же выбрать другого выдающегося ученика из секты.
— Чжуан-шисюн, видел ли ты за последние два дня новую главу школы Ян Сяолань-гунян из секты Сыци? — внезапно спросила Цай Чжао.
Чжуан Шу замер.
Цай Чжао продолжила:
— Старший дядя-наставник Ли совершил тяжкое преступление, но ты, Чжуан-шисюн, по крайней мере, ничего не знал и не виновен. Что бы люди ни обсуждали, это лишь праздные разговоры, уносимые ветром. Но та Ян-гунян не только собственноручно лишила жизни родного отца, но и своими руками отсекла головы родному отцу, наложнице отца, её брату и ещё нескольким старшим родственникам, чтобы принести их в жертву и почтить память семьи почтенного героя Хуана.
Чжуан Шу лишился дара речи.
Лэй Сюмин слегка покачал головой и вздохнул. Неизвестно, жалел ли он Ян Хэина, с которым вместе играл в юности, или сочувствовал истреблённому семейству Хуан.
— И это не всё: она вернулась в секту Сыци, чтобы стать главой школы. Сколько людей её поносили, проклинали, пытались давить через связи и чувства, чернили злыми словами, пускали в ход мечи, яды и скрытое оружие — они не останавливались ни перед чем. Я хотела помочь ей, но она сказала, что справится сама, — Цай Чжао говорила с некоторым волнением. — Прошло всего полгода, а теперь в секте Сыци, по крайней мере открыто, уже никто не смеет ей возразить.
Чжуан Шу слушал, затаив дыхание.
Цай Чжао глубоко вздохнула и успокоилась:
— Сяолань не из тех, кто жаждет власти и положения. Её единственным желанием с самого детства было заботиться о матери и воссоединиться с семьёй дедушки.
— Это правда, она с малых лет была тихим и послушным ребёнком, — вздохнул Лэй Сюмин. — Ян Хэин и его наложница жестоко над ней издевались, я часто видел на ней раны. Бедное дитя.
Цай Чжао пристально посмотрела на Чжуан Шу:
— Сяолань настояла на том, чтобы стать главой школы Сыци, не ради власти или богатства. Она верит, что только ей под силу очистить пришедшую в упадок школу и восстановить её доброе имя. Чтобы из тех, кто сеял беды в округе, они снова превратились в праведную и прославленную секту, несущую людям благо.
- Подобен горному кличу и морскому гулу (山呼海啸, shānhū hǎixiào) — идиома, означающая нечто грандиозное, мощное и оглушительное. ↩︎
- Год обезьяны и месяц лошади (猴年马月, hóunián mǎyuè) — идиома, означающая неопределённо долгий срок или время, которое никогда не наступит. ↩︎
- Барсуки с одного холма (一丘之貉, yī qiū zhī hé) — люди одного покроя, одинаково скверные. ↩︎
