— Хорошо сказано! — Лэй Сюмин хлопнул в ладоши и с воодушевлением ударил Чжуан Шу по плечу. — Ты разве не слышал, что теперь болтают о нашей секте Цинцюэ из-за бесчинств Ци Юнькэ и Ли Вэньсюня? Чжуан Шу, эта Ян-гунян младше тебя на целых десять лет, и опыта у неё куда меньше, но если даже она обладает такой решимостью, неужели её нет у тебя!
Глаза Чжуан Шу засияли, а сердце затрепетало от волнения:
— Благодарю шимэй за наставление, я слишком погряз в сомнениях. Благородный муж знает, когда следует действовать, а когда отступить. Я поступаю так лишь ради секты и веления собственного сердца, и какое мне дело до чужих пересудов!
Цай Чжао была очень рада, а прятавшийся в тайнике Му Цинъянь лишь скривил губы. Вот же недотёпа, не видит, что у Чжао-Чжао в горле пересохло, и даже не догадался пододвинуть к ней чайник, только и знал, что хлебать самому, точно вол.
Увидев, что Лэй Сюмин и Чжуан Шу ушли, он уже собирался выйти, как вдруг в комнату вошёл Сун Юйчжи.
Му Цинъянь прищурился: зачем он пришёл? Разве он не знает, что значит «в дынном поле или под сливовым деревом»1?
Сун Юйчжи сел и слегка улыбнулся, оставаясь таким же красивым, как и прежде:
— Я пришёл попрощаться с шимэй.
Цай Чжао достала с подноса чистую чашку и налила ему чаю:
— Хорошо, заменим вино чаем, я подношу эту чашу третьему шисюну.
Сун Юйчжи выпил всё до дна:
— Похоже, тебе удалось убедить шисюна Чжуана.
Цай Чжао ответила:
— Долгие годы все в Поднебесной считали, что ты станешь следующим главой секты Цинцюэ, но кто же знал, что человек предполагает, а небо располагает.
Сун Юйчжи посмотрел в затуманенное окно:
— С тех пор как я себя помню, мать снова и снова описывала нам, братьям, живописные виды горы Цзюлишань и небесную твердыню утёса Десяти Тысяч Рек и Тысячи Гор. Но чаще всего она вспоминала о былом величии деда. Мать часто говорила, какими бы могущественными ни были герои, стоило деду лишь позвать, и они готовы были «броситься в кипяток и ступить в огонь, не страшась десяти тысяч смертей».
Цай Чжао промолчала, не подтверждая и не отрицая его слова.
— На самом деле виды в секте Гуантянь тоже очень хороши, но в сердце матери ни одно место в мире не могло сравниться с дворцом Мувэй секты Цинцюэ. Она без конца наставляла нас: «Место главы секты Цинцюэ принадлежало твоему деду, его отдали чужаку лишь от безысходности, ты обязан в будущем вернуть его себе». До самого последнего вздоха она твердила, что я должен стать следующим главой секты Цинцюэ.
Цай Чжао пошевелила пальцами под столом. Ей очень хотелось съязвить.
Сун Юйчжи внезапно посмотрел на неё:
— Знаешь ли ты, что на самом деле эта одержимость матери была вызвана ненавистью к самой себе?
— А? — Цай Чжао не ожидала такого поворота.
Сун Юйчжи продолжил:
— Она ненавидела твою тётю, но не Цай-нюйся как человека, а саму себя. Она ненавидела себя за то, что не могла, подобно твоей тёте, с одним лишь клинком в руках странствовать по свету и вызывать восхищение у всей Поднебесной. Если бы она была похожа на твою тётю, дед мог бы передать место главы секты собственной дочери, и ему не пришлось бы так рьяно выискивать «зятя, оседлавшего дракона»2.
Цай Чжао приоткрыла рот, но по-прежнему хранила молчание.
Сун Юйчжи произнёс:
— Чжао-Чжао-шимэй, я знаю, что в глубине души ты глубоко презираешь моего деда. Всё началось с его жадности. Но кто знал, что дед причинит столь глубокие раны даже двум своим дочерям. Моя мать умерла молодой, сгорая от обиды, а тётя провела полжизни в негодовании и одиночестве, и теперь и вовсе лишилась рассудка…
— Как сейчас Линбо-шицзе и остальные? — наконец заговорила Цай Чжао.
Сун Юйчжи покачал головой:
— Тётя и Дай-шисюн ранены и больны, я хотел забрать их в секту Гуантянь, чтобы позаботиться о них, но кузина не согласилась. Она сказала, что они вернутся на родину клана Инь, в Баймао. Соплеменники и односельчане приняли их довольно радушно.
Цай Чжао криво усмехнулась:
— По крайней мере, твой дед хорошо относился к клану Инь, когда он возвысился, то немало благодетельствовал родным краям.
Сун Юйчжи рассмеялся:
— Мой отец рассказывал, что в те годы твоя тётя была вне себя от ярости из-за того, как дед выгораживал сородичей из клана Инь. Хоть возможности деда и казались безграничными, он всё равно не смог помешать твоей тёте в лютую стужу побросать нескольких членов клана Инь в ледяную реку в наказание.
Цай Чжао, очевидно, тоже слышала эту историю и не смогла сдержать улыбки.
Стоявший за потайной перегородкой Му Цинъянь, видя это, преисполнился такой ревности, что даже огромные сальные свечи на всей горе не горели бы ярче его негодования.
Красивый юный мечник негромко и с чувством произнёс:
— Если подумать, судьбы наших семей переплелись ещё в прошлом поколении, и я полагал, что и в нашем они останутся неразрывными…
— Ты ещё не наговорился! — Му Цинъянь наконец потерял терпение, вышел из укрытия и громко заявил: — Если уж говорить о судьбоносных связях прошлого поколения, то истинная связь была между тётей Чжао-Чжао и моим дядей…
— Это была злосчастная связь, — мягко возразил Сун Юйчжи.
— Злосчастная или счастливая, это была связь не на жизнь, а на смерть! Кто вы такие, ваши кланы Инь и Сун, чтобы лезть сюда! — столкнувшись с соперником, Му Цинъянь отбросил всякое притворство, явив истинное лицо, полное жажды убийства. Договорив, он слегка развёл пальцы, концентрируя силу в ладони.
Цай Чжао поспешно вцепилась в его рукав:
— Ты что, собрался бить людей в день нашего великого торжества! — Она обернулась и торопливо добавила: — Сун-шисюн, на этом прощаюсь, доброго пути, не провожаю! Позже ешь побольше, пей вдоволь, и желаю тебе поскорее обзавестись сыновьями и «карпом перепрыгнуть через Врата Дракона»3…
Сун Юйчжи, сдерживая смех, вышел за дверь.
Му Цинъянь стряхнул её руку и с едва сдерживаемым гневом проговорил:
— Ну всё, он ушёл, можешь не волноваться, что я его прибью!
— Это всего лишь пара слов между шисюном и шибо из одной секты, из-за чего ты так злишься!
Му Цинъянь разразился руганью:
— В секте Цинцюэ нет ни одной «лампы, экономящей масло»! Не смотри на то, что Лэй Сюмин выглядит таким жалким, он уже давно всё рассчитал, чтобы сделать Чжуан Шу главой секты. Просто сам он — старый пройдоха, не желающий брать на себя ответственность, вот и заставил тебя заговорить об этом!
Цай Чжао засучила рукава, уперла руки в бока и надула розовые щёчки:
— Не смей переводить тему! Мы договорились доверять друг другу, почему ты снова подслушивал мой разговор?
Му Цинъянь поспешно оправдался:
— Это Лянь Шисань сказал, что твои отец и мать хотят поговорить с тобой. Я подумал, что они, возможно, захотят дать наставления и мне, вот и пришёл. Кстати, где твои почтенные родители?
— У них было всего пара слов, разумеется, они поговорили со мной и вышли встречать гостей, и только потом пришли шибо Лэй и остальные. Хватит вводить меня в заблуждение своим красноречием, какие наставления тебе могли дать мои отец и мать!
— В книгах ведь всегда так пишут: во время свадьбы тесть и тёща со слезами на глазах просят супруга дочери в будущем проявлять терпение, хорошо относиться к дочери и не обижать её, — Му Цинъянь вдруг задумался. — Странно, почему они ни разу не наказывали мне обращаться с тобой хорошо, не обижать тебя и всё в таком духе?
Цай Чжао отвернулась и сама вышла из маленького кабинета.
Подлинные слова Цай Пинчуня и Нин Сяофэн звучали так: «Му Цинъянь — тоже несчастный ребёнок, с детства остался без отца и матери, да ещё натерпелся от ядовитых козней. Раз уж вы поженились, теперь вы одна семья, не обижай его в будущем».
Му Цинъянь догнал её:
— Что твои родители только что сказали тебе?
Цай Чжао тихо ответила:
— Отец сказал, что когда наши свадебные дела завершатся, он возьмёт мать и отправится путешествовать, смотреть на горы и реки.
Му Цинъянь обнял девушку за тонкую талию и с напускной заботой произнёс:
— Тебе грустно расставаться с родителями? Ничего страшного, когда свадьба закончится, мы отправимся странствовать вместе с ними, и тебе не придётся тосковать.
Цай Чжао молча уставилась на него.
Му Цинъянь тоже кое-что осознал:
— Разве… вчетвером — это не очень хорошо?
— А ты как думаешь? Ты бы хотел, чтобы Ю Гуанъюэ и Син-эр повсюду следовали за нами двоими? — Цай Чжао одарила его пренебрежительным взглядом.
Му Цинъянь, разумеется, этого не хотел.
Цай Чжао не потрудилась спорить с этим безумцем и повернулась, глядя вдаль:
— Отец часто говорит, что когда мать в те годы следовала за тётей, они бывали повсюду, и как же она была тогда счастлива и свободна. Выйдя же за отца, она на добрый десяток лет оказалась заперта в долине Лоин, а ведь мать очень любит суету и оживление. Теперь в цзянху воцарился мир, пусть Сяохань присматривает за долиной Лоин, а я буду немного приглядывать за ним. В этот раз они уезжают как минимум на несколько лет.
Му Цинъянь немного подумал:
— На самом деле тестю не стоит так корить себя. Я слышал от твоей матери, что хоть странствовать с Цай-нюйся и было весело и привольно, на душе у неё всегда было беспокойно. Цай-нюйся была слишком доброй и великодушной, и твоя мать вечно беспокоилась, что её тайно подставят или погубят. Твой отец — совсем другое дело, он надёжный и внимательный, и все эти годы твоя мать жила в полном спокойствии.
Цай Чжао удивлённо воскликнула:
— Мать говорила тебе это? Когда это было?
— Когда я залечивал раны в долине Лоин… В тот день ты ушла купить танхулу, а твоя мама как раз зашла и наговорила мне всякого. — Му Цинъянь внезапно прозрел. — Я понял! Твоя мама сказала это, чтобы напомнить мне, что не стоит быть слишком добрым и великодушным, иначе ты будешь жить в вечном страхе, что меня кто-то подставит.
Цай Чжао призадумалась:
— А разве она не напоминала тебе, чтобы ты впредь поменьше искал ссор, творил зло и поднимал ветер и волны, заставляя меня изводиться от страха?
Му Цинъянь обиженно буркнул:
— В общем, в твоём сердце я только и делаю, что врежу другим, и никто никогда не вредит мне.
Цай Чжао с улыбкой подошла утешить его. Она обняла его за руку, заставив склонить голову, и ласково прошептала:
— Говорят, если до свадьбы уже видела своего мужа в худшем его обличье, то после замужества жизнь пойдёт на лад.
Му Цинъянь всё ещё был недоволен:
— Да когда это я показывал тебе своё худшее обличье…
Цай Чжао притворно изумилась:
— Неужели ты можешь быть ещё хуже?
Му Цинъянь тут же ответил:
— Нет, конечно, нет. — Но следом слегка рассердился: — Теперь ты совсем меня не боишься, а ведь раньше опасалась меня хоть на три доли.
Цай Чжао потерлась кончиком носа о его щеку, впитывая исходящий от него чистый аромат тонущей древесины:
— Я не хочу бояться тебя и тем более не хочу опасаться. Я хочу быть добра к тебе. — «Пусть ты позабудешь о горестях и станешь таким же беззаботным, озорным и любящим пошалить, каким был в детстве».
Му Цинъянь смотрел в её глаза, полные мерцающего блеска, и на её алые нежные губы — казалось, мечта стала явью.
Их губы и зубы соприкоснулись в горячем дыхании и незрелом, порывистом поцелуе.
В небе над далёким горным пиком раздался громкий хлопок, и распустился огромный золотисто-красный цветок фейерверка. Они отстранились друг от друга и повернули головы.
В свете бесчисленных свечей, озарявших горы, повсюду пестрели праздничные фонари и ленты, парча и серебро. Проворные слуги, словно плотные косяки рыб, плывущие против течения, непрестанно сновали туда-сюда. Редкие сокровища стекались потоком, превращая Цзилэгун в подобие подводной страны небожителей или дворца Царя Драконов в мире людей.
Фейерверки расцветали один за другим, и лица в их отсветах казались прекрасными и нереальными, точно в грёзах.
— Какие красивые фейерверки. Они что-то означают? — заворожённо спросила Цай Чжао.
Му Цинъянь неохотно потерся носом о щеку невесты, густо покрытую румянами:
— Должно быть, это знак, что благоприятный час настал.
— А? Тогда нам нельзя медлить, нужно скорее идти! — «Благоприятный час пробил, а жениха и невесты нет на месте — оставалось лишь надеяться, что герои Улиня не вообразят себе какой-нибудь заговор».
— Ещё один поцелуй, и пойдём, — Му Цинъянь снова прильнул к её губам, слегка прикусывая зубами нежную плоть, сплетаясь с ней.
Девушка хихикнула:
— Можно и дважды, ничего страшного.
В ту ночь свадебная церемония прошла гладко, разве что губы жениха слегка припухли, а помада на губах невесты лежала слишком густым слоем.
Едва свадебные обряды завершились, Шангуань Хаонань вознамерился сбежать, но его окружили несколько глав алтарей, желая поднести вина. Говорили, что позже он всё же сумел ускользнуть с горы, затесавшись в свиту Ян Сяолань.
Ю Гуанъюэ напился до беспамятства. Обнимая молодую жену, он обливался слезами и нёс какую-то околесицу. Неизвестно, что именно он наговорил, но всегда кроткая и добрая Син-эр-фужэнь впервые пришла в ярость и, рыдая, выплеснула чашу холодной воды на голову мужа, чтобы тот протрезвел.
На следующий день молодой старейшина Ю прихрамывал при ходьбе. Поговаривали, будто он всю ночь простоял коленями на доске для стирки. Однако вид у него был превосходный: он шёл с высоко поднятой головой, так и сияя от радости. Казалось, он был доволен даже больше, чем в тот день, когда Му Цинъянь назначил его старейшиной Цисин.
Когда великий глава Му узнал об этом, он не стал завидовать чужому счастью, а лишь склонился к уху жены и прошептал:
— Им точно не сравниться с нашей радостью.
От автора:
В этой главе в основном описываются разные мелочи.
- «В дынном поле или под сливовым деревом» (瓜田李下, guā tián lǐ xià) — идиома, означающая ситуацию, порождающую подозрения; не следует поправлять обувь на дынном поле или шляпу под сливой, чтобы не обвинили в краже. ↩︎
- «Зять, оседлавший дракона» (乘龍快婿, chéng lóng kuài xù) — идиома, означающая идеального, достойного супруга дочери. ↩︎
- «Карпом перепрыгнуть через Врата Дракона» (魚躍龍門, yú yuè lóng mén) — идиома, означающая выдающийся успех и карьерный взлёт. ↩︎
