Небо подёрнулось синевой, первые лучи рассвета заструились тонкими нитями.
Статный и прекрасный юноша замер, убирая меч и восстанавливая дыхание. Он невозмутимо стоял посреди пышного, зеленеющего сада. Он был высоким, худощавым, облачённым в белоснежные шелка, подобный стройному и изящному зелёному тополю.
День великого главы Му начинался с утренней тренировки, окутывавшей его лёгкой дымкой пота.
Затем следовало извлечение из-под одеял новоиспечённой фужэнь главы, лёгкое поддразнивание её… а, нет, ласковое пробуждение, после чего нужно было помочь ей одеться, причесать, накормить, а затем, обнимая и целуя, побудить к упражнениям, после чего сорвать овощи, наловить рыбы и приготовить еду. Супружеская любовь, радость от подкрашивания бровей.
Великая радость.
И, наконец, перед наступлением ночи отчёт с воскуриванием благовоний перед Му Чжэнмином и Цай Пиншу. Сегодня он тоже исправно исполнял обязанности главы, хорошо жил свою жизнь вместе с Чжао-Чжао, пусть отец и тётя будут спокойны.
Держа в руках длинный меч Фуин, он вернулся в опочивальню. На широком ложе громоздились шёлковые и парчовые одеяла, сияние жемчужин отражалось в подкладке из атласа персикового и ярко-синего цветов. Ткани длинными волнами ниспадали на отполированный до зеркального блеска деревянный пол. Две мягкие шёлковые туфельки валялись в разных сторонах: одна на востоке, другая на западе. Нетрудно было представить, как юная хозяйка в нетерпении скинула их.
Му Цинъянь напустил на себя загадочный вид и, перевернув меч, дважды ударил рукоятью по коралловому цину, стоявшему за подсвечником из морской пенки. Тотчас же явились две служанки в дворцовых одеждах.
— Куда ушла фужэнь? — спросил он.
Одна служанка робко ответила:
— Фужэнь сказала, что вернётся к обеду…
Му Цинъянь вскинул бровь.
— Или к ужину, — дрожащим голосом дополнила она.
Лицо Му Цинъяня стало ещё холоднее.
— Я спрашиваю, куда она направилась, — недовольно произнёс он.
Вторая служанка, что была постарше, осмелела:
— Фужэнь сказала, что хочет погулять в одиночестве, и пойдёт туда, куда глаза глядят.
Му Цинъянь глубоко вдохнул.
— Это всё? Что-то ещё?
Старшая служанка на мгновение задумалась.
— Фужэнь ещё сказала, что рыбу не нужно готовить на пару, лучше с луковым маслом. Та, что на пару, ей уже приелась.
Му Цинъянь прищурился. Что это должно значить?
То ли рыба ей приелась, то ли на человека она уже смотреть не может?
— Она сказала, что приготовить рыбу можно и после её возвращения, только свежая будет вкусной, — добавила служанка.
Свадьба была всего три месяца назад, а жена уже захотела «погулять в одиночестве». Что же это, разве нельзя «погулять» вместе с супругом? И это уже не первый раз, подобное случалось уже единожды и дважды. Неужели он перестал быть для неё «свежим»?
Лёгкость маленькой Цай-нюйся была незаурядной. Стоило ей захотеть, и она исчезала бесследно. К несчастью, горный хребет Ханьхай был поистине огромен, и искать в нём человека — всё равно что искать иголку в море.
К тому же он был молод и дорожил своим достоинством. Ему было неловко говорить подчинённым: «Ваша фужэнь главы снова неизвестно куда сбежала, быстро разыщите её мне».
В те несколько раз ему везло, если она возвращалась к полудню, а если нет, приходилось ждать до самых сумерек. Он чувствовал себя той женщиной из преданий, что в ожидании мужа обратилась в камень, и, сочась горечью, в сердцах проклинал: «Проклятая чертяга, неужто соизволила вернуться!».
Веки Му Цинъяня мелко задрожали. Столь унизительные сравнения совершенно ему не подходили.
Взмахом руки он отослал служанок, после чего совершил омовение, переоделся, воскурил благовония и принялся за чтение, намереваясь невозмутимо ждать возвращения вероломной женщины, дабы показать, что нисколько не принимает близко к сердцу подобное пренебрежение.
Не успел он прочесть и нескольких строк, как в раздражении отбросил книгу. Сложив руки за спиной, он принялся мерить комнату шагами. Чем больше он думал, тем сильнее закипал гневом. В ярости он схватил кухонный нож и направился к разделочному столу на кухне, чтобы заняться рыбой. Один удар — вспорото брюхо, второй — тело и голова в разных местах, после третьего удара всё это стало напоминать кровавое место преступления.
Лянь Шисань, выбравший время, чтобы выудить из печи печёную батату, как раз увидел, как перепуганные кухонные слуги разбегаются кто куда. Заметив, что Му Цинъянь размахивает кухонным ножом весом в восемнадцать лянов и семь цяней с мощью прославленного на весь мир меча, он поспешно крикнул:
— Да брось ты уже эту рыбу! Твоя жена сегодня с самого утра выудила из погреба два кувшина отличного вина, и неведомо кому понесла их выпивать!
Му Цинъянь внутренне обрадовался, но не подал виду, а лишь сказал:
— Что ты целыми днями околачиваешься возле винного погреба? Бо Бо сказал, что тебе нет восемнадцати и пить запрещено.
Лянь Шисань возмутился:
— Кто это околачивается у погреба? Я видел, как твоя жена проскользнула внутрь, из любопытства проследил за ней немного и специально пришёл сообщить тебе новости!
Му Цинъянь неторопливо омыл руки чистой водой.
— Ты вчера снова проиграл Чжао-Чжао в кости?
Лянь Шисань покраснел как рак.
— Игру в кости нельзя считать азартной… В этом деле состязаются в зоркости глаз и силе рук. Как можно называть это игрой, когда речь идёт о мастерах боевых искусств!
— Что ты проиграл Чжао-Чжао на этот раз? Главное, не проиграй постельное и нижнее бельё.
— Я не скажу тебе, в какую сторону она ушла!
Му Цинъянь растопырил пять пальцев левой руки, и батат из печи, словно подтянутый невидимой нитью, вылетел прямо из золы. Правой рукой он подхватил две палочки и ловким движением вонзил их в ароматный корнеплод. Выставив палочки с бататом в окно, он недвусмысленно выразил угрозу.
Лянь Шисань мгновенно струсил:
— Она направилась к входу в Подземный дворец и секретную гробницу на задней горе, кажется, у неё там назначена встреча…
Не успели слова сорваться с его губ, как перед глазами всё поплыло, и дымящийся батат оказался в руках Лянь Шисаня, а самого Му Цинъяня в комнате уже и след простыл.
Винные кувшины, Подземный дворец, секретная гробница.
Он примерно догадывался, с кем собиралась встретиться Чжао-Чжао и что намеревалась делать.
Огромная дыра в банкетном зале Цзилэгуна, пробитая когда-то Хань Ису, была давно заделана, залита толстыми железными плитами и сталью. Яд «Небесного дождя, разъедающего кости», заливший всё вокруг, тоже уже понемногу впитали негашёной известью и вычистили. Теперь единственным путём в Подземный дворец оставался тот самый тайный ход на задней горе, через который когда-то выбрались Му Цинъянь и Цай Чжао.
Му Цинъянь не собирался скрывать существование секретной гробницы, но и не стремился разглашать его.
Там не было каких-то великих тайных техник, лишь две истории, погребённые временем. Это место походило на заброшенную старую усадьбу. Хотя ценностей в ней не осталось, негоже было позволять кому попало разгуливать там.
Снова оказавшись в зале, окружённом пятью каменными стенами, он увидел Цай Чжао и старика Янь Сюя, стоявших перед той самой стеной, на которой была высечена печальная история отца и сына, Великого предка Бэйчэнь и Му Сюцзюэ.
Находясь на расстоянии нескольких чжанов, Му Цинъянь скрылся за каменной стеной и, сосредоточив ци, принялся слушать разговор. Юная Цай-нюйся улыбалась и без умолку что-то говорила, а старик Янь Сюй сурово хмурился и время от времени усиленно качал головой, словно сопротивляясь уговорам Цай Чжао. Однако выражение его лица постепенно смягчалось, казалось, её доводы начали на него действовать.
Му Цинъянь тихо усмехнулся.
Во все времена при отборе посланников с кистью, которым доверяли составление истории культа, главными критериями были три вещи.
Во-первых, человек должен был быть беспристрастным и спокойным, не стремиться к славе и выгоде, уметь переносить одиночество. Даже если вокруг царило ликование, его соратники совершали великие подвиги, захватывали бесчисленные трофеи и обретали славу на всю Поднебесную. Пока глава не отдаст приказ, посланник с кистью должен был смиренно сидеть в комнате и писать.
Во-вторых, посланник с кистью не должен быть слишком одержимым. Составление истории культа — это многолетний кабинетный труд, а не работа великого сыщика или мастера боевых искусств. Нужно лишь подробно и без утайки записывать дела культа. Нет нужды докапываться до самой сути. Если в сердце закрались сомнения, достаточно просто записать их, не говоря лишнего. И, разумеется, не стоит зацикливаться на собственном совершенствовании, целыми днями думая лишь о продвижении на пути воина и пренебрегая записями.
Наконец, посланник с кистью должен быть предан Божественному культу до мозга костей, но при этом ему строжайшим образом запрещалось вмешиваться во внутренние распри.
Старик Янь Сюй, хоть и был упрям и любил выпить, полностью соответствовал всем трём критериям.
Двадцать лет назад он отвернулся от Му Чжэнмина и поддержал Не Хэнчэна именно из преданности. После смерти Не Хэнчэна он не пожелал помогать Не Чжэ и надеялся на возвращение Му Чжэнмина тоже из преданности. Однако именно из-за своей чрезмерной преданности он до сих пор был крайне недоволен браком Му Цинъяня и каждый день надеялся, что в семье главы скоро наступит разлад, и тот вернётся на истинный путь.
Цай Чжао, разумеется, знала о его недовольстве, но ей было совершенно всё равно, более того, это её даже забавляло. Сегодня она притащила Янь Сюя сюда, и, указывая на Подземный дворец и каменные стены, заставляла старика Яня взяться за работу.
Старик покачал головой:
— Да простит мне фужэнь мою прямолинейность, но то, что вы, будучи ученицей Бэйчэнь, знаете сокровенные тайны нашего культа — в высшей степени неподобающе.
Цай Чжао ответила:
— Так не я же это вынюхивала и выискивала, нас тогда Хань Ису туда зашвырнул.
— Хм, всё это проделки хорошего ученика Не Хэнчэна!
— А разве я не слышала, что когда-то вы всеми силами поддерживали воцарение Не Хэнчэна?
— В то время я видел, что мощь, авторитет, способности и широта души Не Хэнчэна были вне конкуренции, вот и помрачился рассудком на время!
— Вы же ещё и лично писали тексты, воспевая его заслуги и добродетели!
— Старик действительно на мгновение проявил глупость!
— Ты ещё говорил, что четверо его главных учеников обладают великим могуществом и славой, подобны скачущему дракону и шагающему тигру1, а объединение Улинь не за горами.
— Уже сказано же, что это была минутная глупость!
— А ещё ты превозносил их как…
— Это была минутная глупость, минутная глупость! Сколько раз ты собираешься это повторять?!
Янь Сюй хоть и занимал пост старейшины, но на протяжении десятилетий в основном имел дело с бумагами. Его нрав был прост, и разве мог он быть соперником Цай Чжао в словесной перепалке? Через несколько заходов его лицо полностью покраснело, усы и волосы встали дыбом. От негодования и стыда он желал лишь найти колодец, чтобы в него броситься.
Видя, что Янь Сюй вот-вот лопнет, Цай Чжао с улыбкой сказала:
— Раз однажды проявил глупость, как гарантировать, что не проявишь её во второй раз? Старейшина Янь уже не молод, но в делах поистине неразумен, впредь меньше лезь в чужие дела.
— Хм-хм, если я, старик, не буду вмешиваться, то боюсь, что какое-нибудь порождение зла очарует главу секты, затаив злые умыслы. И когда в один прекрасный день всё достояние Шэньцзяо выгребут одним махом, разве не будет мне, старику, стыдно перед павшими героями Шэньцзяо всех поколений?! — старик Янь тяжело дышал.
— Слово «порождение зла» из уст старейшины Демонической секты звучит весьма своеобразно, — Цай Чжао покачала головой. — Хорошо, допустим, я затаила злые умыслы и хочу прибрать к рукам Демоническую секту одним махом, что ты тогда сделаешь?
Янь Сюй от волнения затряс бородой:
— Вот видишь! Твои намерения и впрямь нечестивы! В те годы твоя тётя Цай Пиншу довела Шэньцзяо до того, что группа драконов осталась без головы2, и секта перешла от процветания к упадку. А теперь ты снова пришла вредить!
Сяо Цай Чжао переменилась в лице, словно погода:
— Я передумала. Не хочу я быть этой непутёвой фужэнь главы секты. Мир так велик, хочу пойти и побродить.
— Уйти? — Янь Сюй сначала обрадовался, но вдруг заколебался. — …Неизвестно, когда фужэнь вернётся.
— А зачем возвращаться после ухода? Небо высоко, земля широка, и целой жизни не хватит, чтобы всё обойти.
— Тогда… тогда… тогда как же наш глава секты?
— Как поступил глава секты Му Дунле, так пусть поступает и ваш глава секты.
— Разве так можно! Когда тогдашний глава секты Му Дунле ушёл, у него ещё был племянник, который мог занять престол, а сейчас… сейчас…
— Какое мне дело до жизни или смерти вашей Демонической секты? Я забочусь лишь о собственном веселье.
— Ты, порождение… Кхм-кхм, фужэнь… Нет-нет, Цай-нюйся… Не делай опрометчивых шагов, не делай опрометчивых шагов!
Цай Чжао лишь тогда небрежно произнесла:
— Буду я совершать опрометчивые шаги или нет — зависит от вас, старейшина Янь. Если вы, старейшина Янь, целыми днями будете смотреть на меня с недовольным видом и мне здесь станет не в радость, то, чего доброго, я поддамся порыву и уйду на край света.
Лицо Янь Сюя сменилось с красного на чёрное, затем с чёрного на белое, и наконец он произнёс:
— Я, старик, понял.
- Подобны скачущему дракону и шагающему тигру (龙骧虎步, lóng xiāng hǔ bù) — идиома, описывающая величественную манеру поведения и внушительный вид. ↩︎
- Группа драконов осталась без головы (群龙无首, qún lóng wú shǒu) — идиома, означающая ситуацию, когда группа людей осталась без предводителя. ↩︎
