Му Яню едва исполнился месяц, а он уже всем полюбился: красивый, белокожий, с пухлыми щёчками. Му Цинъяню особенно нравились глаза сына. Они чёрные, глубокие, ясные и чистые. Даже когда он не улыбался, в них словно таилась улыбка, очень похоже на Цай Чжао.
Впрочем, от матери Му Яню достались только глаза, всё остальное — нос, уши, линия подбородка — пошло в отца. На праздновании первого месяца жизни жители городка Лоин только и ахали, твердя, как сильно отец и сын похожи. С каждым прожитым годом облик мальчика всё больше напоминал Му Цинъяня.
Глядя на то, как отец, сын, племянник и дед — эти четверо делили одно лицо на всех, старик Янь Сюй не мог не сокрушаться о том, насколько же сила крови Оуян Сюэ пугающе велика.
Му Янь был послушным ребёнком. Он не любил плакать и капризничать, не бегал где попало, а только обожал липнуть к матери. Стоило ему оказаться рядом с Цай Чжао, как он становился тихим и рассудительным, терпеливо объясняя, чего хочет, сущий пай-мальчик. Цай Чжао души в нём не чаяла, и единственным недостатком было то, что малыш слишком любил хмуриться. Стоило ему увидеть незнакомца, как его маленькое личико тут же принимало недовольное выражение.
Став матерью, Цай Чжао сильно изменилась.
В юности она была беспечной, вольной и ко всему безучастной. Теперь же, просто глядя, как маленький сын неуклюже придвигает ей стул или несёт попить, она могла растрогаться до слёз. Её эмоциональность пугала.
Как-то в полночь, при тусклом свете жемчужины ночного сияния, Цай Чжао посмотрела на бледный и благородный профиль мужа и внезапно вспомнила, что до пяти лет он жил в тёмной коморке, не видевшей дневного света, словно котёнок или щенок. Неудивительно, что, даже повзрослев, он всё ещё боялся темноты. Она не сдержалась и расплакалась.
Проснувшись и выяснив причину, Му Цинъянь был глубоко тронут. Он обнял жену, желая проявить нежность, но кто бы мог подумать, что Цай Чжао, вытерев слёзы, оттолкнёт его, скатится с кровати и побредёт в соседнюю комнату к детской кроватке, чтобы с любовью прижать к себе маленькое пухлое тельце.
— Как думаешь, он боится темноты? — маленький ребёнок один в тихой чёрной комнате, охваченный ужасом… Чем больше Цай Чжао думала об этом, тем сильнее лились слёзы, будто её собственная плоть и кровь страдала.
Му Цинъянь взглянул на румяного, сладко спящего карапуза, и лицо его покрылось инеем:
— Посмотри на него, спит как поросёнок. Даже от такого шума не проснулся. Разве так ведут себя те, кто боится темноты?
Цай Чжао считала, что у Му Цинъяня нет ни капли жалости, а Му Цинъянь считал, что сопереживание Цай Чжао совершенно беспочвенно.
Его детство и детство сына различались как небо и земля: один рос в яме с колючками, другой в гнезде с мёдом. Если Цай Чжао и хотела кого-то жалеть и ласкать, то ей следовало обратить внимание на него самого. К чему было изо всех сил подносить золото, серебро и драгоценности богачу с круглым пузом?
Му Цинъянь не то чтобы не любил сына, он просто не знал, с какой стороны к этой любви подступиться.
Он до сих пор помнил себя маленького: растерянного, беспомощного и невежественного в той каморке. Когда он был голоден или чувствовал боль, он даже не знал, что можно плакать. Сущий дикарь. Когда отец забрал его в Бусичжай, он даже не мог открыть глаз на тёплом солнечном свету. Глупо сидя на стуле, он позволял Чэн-бо состригать свои спутанные волосы, доходившие до самых ног. Говорить он начал только в пять лет.
Начав хоть немного понимать жизнь, он познал ужас. Он боялся темноты, боялся одиночества, боялся, что отец бросит его или снова отправит в ту каморку. Причёсываясь перед зеркалом, он часто видел затаённый в глубине глаз страх.
Только когда он подрос, а отец окружил его детство безграничной любовью, он постепенно начал забывать о перенесённых страданиях.
Но в случае с его сыном Му Янем всё было совсем иначе.
У Цай Чжао было много друзей, нрав её был лёгким, а Му Янь к тому же уродился поразительно красивым. Все в горах Ханьхай-шаньмай и за их пределами, знакомые и незнакомые, наперебой хвалили и превозносили его. После каждой прогулки он возвращался с кучей подарков.
Му Цинъянь не знал, радоваться ему или ревновать. Той идеальной картины сыновней почтительности, которую он когда-то себе представлял, не наблюдалось и в помине.
На самом деле, не только Му Цинъянь недолюбливал сына — Му Янь тоже косо поглядывал на отца.
Они были похожи не только внешне, но и привычками: то, что любил есть Му Цинъянь, любил и Му Янь; то, что Му Цинъянь ненавидел, Му Янь тоже терпеть не мог. Остальные предпочтения они ещё могли поделить, но Цай Чжао была одна на двоих. Если она проводила время с одним, то не могла быть с другим.
Му Янь считал, что отец закатывает скандалы на пустом месте. Зачем взрослому мужчине нужно, чтобы кто-то укладывал его спать?
Му Цинъянь считал сына своенравным и наглым.
Нравилось это отцу и сыну или нет, годы летели, и пронеслось ещё несколько лет.
Когда Му Яню было больше шести, но меньше семи лет, Цай Чжао внезапно покинула горы Ханьхай-шаньмай, оставив лишь наспех написанную записку:
В последнее время возникло одно затруднительное дело. Долго колебалась, но наконец приняла решение. Хочу отправиться на встречу со старым другом, чтобы посоветоваться. Вернусь через три-четыре дня. Присмотри за маленьким Янем, не волнуйся.
Маленький Му Янь перечитывал записку снова и снова. Каждое слово было ему знакомо, но вместе они не давали понять, что задумала мать.
Подняв голову, он увидел своего вечно подозрительного отца. Тот открыл потайную нишу в кабинете и осмотрел её изнутри, затем распахнул большой шкаф из морского камня с резьбой по нефриту во внутренней комнате, чтобы всё проверить, и даже нагнулся прощупать переключатель входа в подвал.
Му Янь спросил:
— Зачем ты трогаешь потайную нишу? Думаешь, а-нян спряталась, чтобы поиграть с нами? Разве а-нян может быть такой скучной? — при этом он сморщил свой изящный носик и легонько фыркнул.
Для ребёнка шести с половиной лет это выражение презрительного фырканья вышло весьма убедительным.
Вид у него был такой, что так и подмывало отвесить оплеуху.
Му Цинъянь вскинул подбородок и спросил:
— Когда ты сегодня в последний раз видел свою а-нян?
Му Янь вздёрнул точно такой же изящный подбородок:
— С самого утра ты утащил меня на задний склон горы практиковать дыхание и регулировать ци, мы только что вернулись. Откуда мне знать, когда я видел а-нян в последний раз?
Му Цинъянь сел за длинный стол, постукивая по нему пальцами.
Му Янь сказал:
— Только что я ходил расспрашивать старейшину Юя, он сказал, что никто не видел, как а-нян спускалась с горы.
Му Цинъянь молчал.
Му Янь снова сказал:
— Поэтому я только что сходил в обитель бессмертных птиц на вершине горы. Дацзинь на месте, а Эрцзиня нет. Должно быть, а-нян улетела на Эрцзине.
Му Цинъянь по-прежнему не издавал ни звука.
Маленький Му Янь наконец заволновался:
— Ты вообще беспокоишься об а-нян? Почему ничего не спрашиваешь?
Му Цинъянь одарил сына холодным взглядом:
— Если идти пешком, то за три-четыре дня твоя мать едва успела бы выйти в городок за пределами гор Ханьхай-шаньмай. Даже на добром коне ей хватило бы времени разве что доехать до монастыря Сюанькун и отведать там постной еды. Раз она сказала, что вернётся через три-четыре дня, значит, точно отправилась на Цзиньлин дапэн. Это же очевидно, к чему расспросы? Хм, невежественное дитя.
Маленькому Му Яню редко доводилось так проигрывать в споре, и его личико слегка покраснело:
— Раз отец всё знает, зачем ты только что везде шарил, будто а-нян играет с нами в прятки?
Му Цинъянь снова окинул сына холодным взглядом:
— Дорога полна опасностей. Я просто хотел узнать, что твоя мать взяла с собой. Мешочек с лекарствами, тайное оружие, одежду, хватит ли ей всего этого.
Только тогда Му Янь понял и продолжил дерзить:
— Хватит или нет, а-нян уже ушла… Что нам теперь делать?
Му Цинъянь фыркнул:
— Что делать? Твоя мать просто вышла замуж и родила ребёнка, а не села в тюрьму. Почему она не может уйти по делам? Пару дней назад ты твердил, что уже вырос. Что же, без а-нян боишься спать по ночам? — Высмеяв сына, он изящно взмахнул рукавом и удалился.
Три-четыре дня — это всего лишь три-четыре дня, у кого тут не хватит терпения?
После десяти лет брака он уже не был тем мрачным юношей, что прежде. Пусть он и не совершал расчёты без единой ошибки, но был человеком, имеющим в груди долины1, спокойным и невозмутимым.
Однако что же за затруднение возникло у Чжао-Чжао и с кем она пошла советоваться? Разве нельзя было обсудить это с ним?
Целыми днями шепчет сладкие речи и медовые слова о том, что отныне и навеки он для неё самый близкий и любимый человек, но, как и следовало ожидать, натура не меняется. Говорит одно, а делает другое. Без сердца по натуре, сначала приносит клятвы горами и обеты морями2 о том, что в этой жизни они не расстанутся, а в следующий миг безжалостно и решительно уходит, даже не оглянувшись.
Ничего, подождём, пока вернётся, тогда и сведём счёты.
Это ведь всего лишь три-четыре дня. Завтра утром останется уже два с половиной.
Спустя один цикл восхода солнца и заката луны, лицо Му Цинъяня всё ещё выражало спокойствие, но сам он уже не мог усидеть на месте. Он не удержался и велел Ю Гуанъюэ пойти расспросить Син-эр, о чём же таком трудном в последние дни сокрушалась Цай Чжао.
Ю Гуанъюэ выпалил:
— Неужели глава секты до сих пор не знает?..
Му Цинъянь из последних сил сдерживался, чтобы не вышибить из Ю Гуанъюэ половину его внутренностей.
Ответ Син-эр был краток. В последние дни у фужэнь будто что-то лежало на сердце, она потеряла интерес и к представлениям, и к прогулкам по лавкам, всё время сидела в одиночестве, погрузившись в раздумья. А на вопросы отвечать отказывалась.
Глубокой ночью второго дня Му Сяоянь не выдержал. Прижимая к себе мягкую маленькую подушку, он прибежал в покои Му Цинъяня и заявил, что хочет спать на месте Цай Чжао. Раньше Цай Чжао каждый вечер укачивала его до тех пор, пока он не засыпал, и только потом уходила к себе.
Му Цинъянь в конце концов не был ему отчимом. Глядя на тёмные круги под глазами на детском личике, он не нашёл в себе сил прогнать сына.
Му Сяоянь обнял благоухающую подушку матери, сделал несколько глубоких вдохов, потерся о неё щекой и вскоре крепко уснул. Казалось, он уже давно не спал так сладко. Посреди ночи Му Цинъянь почувствовал неладное и открыл глаза. Маленькая ручка сына крепко сжимала подол его одежд, а лицо спящего ребёнка выглядело спокойным и милым.
Сердце его внезапно смягчилось.
Возможно, даже те дети, чьё детство проходит в любви и заботе обоих родителей, тоже боятся темноты и одиночества.
В мучительном ожидании прошёл четвёртый день, но Цай Чжао так и не вернулась. Прилетел лишь почтовый голубь с запиской, написанной её знакомым почерком:
Сомнения всё ещё не разрешены, мне потребуется ещё какое-то время. Всё хорошо, не беспокойтесь.
От этого лица и отца, и сына одновременно помрачнели. На этот раз в записке даже не было сказано, когда она вернётся. Му Цинъянь более не мог ждать и тотчас решил отправиться на поиски, но Му Янь преградил ему путь у дверей, требуя, чтобы отец взял его с собой.
— Мне одному будет гораздо проще обернуться быстро, а с тобой возникнет много хлопот, — нахмурился Му Цинъянь.
— Я буду послушным и не доставлю хлопот! — поспешно воскликнул Му Янь. — Хм, если а-де не возьмёт меня, я и сам выберусь. Старейшина Ю и остальные не смогут меня удержать!
Он закусил губу и напряг личико. В этот миг его упрямый вид точь-в-точь напоминал Цай Чжао.
Хотя Му Янь был ещё мал, благодаря тренировкам он рос крепким и ловким, а уж хитроумных проделок в его голове роилось без счёта. Ю Гуанъюэ и остальные и впрямь могли за ним не уследить. Вспомнив наказ Цай Чжао приглядывать за сыном, Му Цинъянь был вынужден согласиться.
Почтовый голубь прилетел из монастыря Сюанькун. Отец и сын наскоро собрали вещи, оседлали другого златокрылого дапэна и немедля пустились в путь.
Весь путь они скакали и днём, и ночью. Великому главе Му волей-неволей пришлось прислуживать «маленькому предку»: кормить, поить, укладывать отдыхать, мыть ноги и расчёсывать волосы. Он был ему и за отца, и за няньку, натерпевшись в дороге всяческих тягот. К счастью, несколько ночей, проведённых вместе, послужили своего рода спешным обучением родительским чувствам, и потому путешествие прошло гладко.
В Иньсюцзяне всё так же зеленели травы и деревья, горы были величественны, а воды прозрачны. Казалось, резни десятилетней давности никогда и не было.
Ныне настоятельницей монастыря Сюанькун была наставница Сюмяо.
Круглолицая, лет сорока с небольшим, с приветливой улыбкой, она была старейшей из ныне живущих учениц наставницы Цзинъюань.
Она пригласила отца и сына в обитель выпить по чашке горячего чая. Вдоль горной тропы повсюду слышались смех и голоса занятых делом монахинь: одни высаживали овощи и фрукты, другие собирали лекарственные травы, третьи красили ткани. Под навесом даже стоял огромный железный котёл, над которым несколько монахинь, засучив рукава, в поте лица обжаривали семечки и арахис. Казалось, даже горный ветер пропитался этим ароматом.
Наставница Сюмяо насыпала в бумажный кулёк пригоршню только что обжаренных каштанов в сахаре и с улыбкой сказала:
— Теперь это мало походит на школу боевых искусств, не так ли? Прошу главу секты и сяогунцзы не судить нас строго.
Му Цинъянь ответил парой вежливых фраз.
Му Сяоянь украдкой наблюдал за движениями и повадками встречных монахинь, про себя отмечая, что те либо обладали ничтожным уровнем совершенствования, либо и вовсе не владели боевыми искусствами.
Наставница Сюмяо продолжила:
— С тех пор как ушёл мой учитель, талантов в боевых искусствах в монастыре Сюанькун становится всё меньше. Несколько лет назад, когда юная Цай прислала нам собранные ею с большим старанием синьфа и секреты боевых искусств нашего монастыря, она спрашивала, не нужно ли помочь в обучении молодых учениц. Но эта недостойная монахиня отказалась.
Му Сяоянь не понимал её. Он тренировался с самых малых лет, и для него занятия боевыми искусствами были столь же естественны, как дыхание, еда или питьё. В худшем случае они позволяли ускользнуть от надзора отца, в лучшем — давали право вести себя заносчиво и властно перед другими. Как же кто-то мог не желать обучаться им?
Наставница Сюмяо улыбнулась:
— Наш монастырь Сюанькун не похож ни на Шесть школ Бэйчэня, ни на вашу уважаемую секту. По первоначальному замыслу основательницы, божественной монахини Минхуэй , это место должно было стать лишь убежищем для одиноких и обездоленных женщин, терпящих обиды в море крови и среди гор клинков Улиня.
- Иметь в груди долины (胸有沟壑, xiōng yǒu gōuhè) — быть проницательным человеком с глубокими, продуманными планами. ↩︎
- Клятвы горами и обеты морями (山盟海誓, shān méng hǎi shì) — торжественные клятвы в вечной любви и верности. ↩︎
