Три дня подряд император не показывался на людях.
В эти три дня не проводились ни утренние аудиенции, ни совещания. Ни один чиновник не видел государя, а поданные ему доклады всё никак не получали ответа.
Придворные знали, что император неустанно занимается государственными делами. Даже заболев, он обычно не отменял аудиенций. Подобного не случалось с самого дня его восшествия на трон.
Когда чиновники пытались расспросить Ли Юаньгуя, тот отвечал лишь, что накануне император случайно простудился, почувствовал недомогание и потому отменил аудиенцию, чтобы восстановить здоровье.
В первый день это объяснение всех удовлетворило. На второй министры начали перешептываться. К третьему дню слухи расползлись во всех направлениях, и наконец несколько высокопоставленных чиновников, обычно имевших доступ в императорский кабинет, отправились узнать о здоровье государя.
Они долго ждали снаружи. Наконец вышел Ли Юаньгуй и поговорил с встревоженными сановниками. В завершение он передал им устное распоряжение императора: на следующее утро аудиенция возобновится.
Только тогда чиновники успокоились.
Ли Юаньгуй проводил их взглядом, затем повернулся и вошел во внутренние покои.
Там не было ни души.
Всех дворцовых служителей отослали. Многочисленные занавеси были опущены, и даже среди бела дня в спальне царил полумрак.
Ли Юаньгуй на цыпочках прошел в глубину покоев и остановился перед императорским ложем, скрытым за занавесями.
Склонившись, он осторожно сказал:
— Ваше Величество, все ушли.
Внутри не раздалось ни звука.
Ли Юаньгуй подождал немного, затем протянул руку и тихо приподнял занавесь.
Стоял лишь первый месяц осени. Днем, в полуденный час, человек в стеганом халате, пройдя несколько шагов под солнцем, вполне мог ощутить жар и даже вспотеть.
Но император с головы до ног завернулся в толстое одеяло. Он сидел на постели, оставив открытым лишь лицо, и неподвижно смотрел перед собой, словно погрузился в глубокую медитацию.
В темноте под занавесями его глаза казались двумя черными провалами, а выражение лица выглядело пугающим.
Ли Юаньгуй снова сказал:
— Ваше Величество, все ушли. Завтра вам снова предстоит утренняя аудиенция. Я позову придворного лекаря, пусть он выпишет средство для восстановления равновесия ци…
— Я не болен. Я пережил столько лет — неужели из-за такой мелочи умру?
— Скажи лучше: что все эти дни делает он в тюрьме?
— Господин Пэй ничего не делает, — тихо ответил Ли Юаньгуй.
Император дважды хрипло усмехнулся:
— Понятно! Он совершенно непреклонен, а все мои старания той ночью пошли прахом!
Он медленно повернул голову. Голос его, приглушенный одеялом, звучал глухо:
— Я открыл ему душу, надеялся, что он будет верен мне, и что мы, отец и сын, станем едины. А он так со мной поступил, нисколько не подумав о моем достоинстве!
— Я император! У меня тоже есть лицо, которое нужно сохранить!
— Ли Юаньгуй, скажи: как мне его наказать?
У Ли Юаньгуя мгновенно выступили слезы. Он быстро вытер их краем рукава, опустился на колени и сказал:
— Ваше Величество, прежде всего берегите здоровье. Не доводите себя до болезни.
— Что касается господина Пэя, дайте ему еще немного времени. Кровное родство и отцовская любовь не исчезают бесследно. Постепенно он поймет, сколько заботы и добрых намерений скрывалось в ваших поступках.
Император словно не слышал его.
Спустя некоторое время он холодно рассмеялся:
— Мою заботу он, вероятно, принял за ослиную печень и легкие1.
— Что ж, ради нее я дам ему еще один шанс. Но если он по-прежнему будет упорствовать в заблуждении, мне придется смириться с тем, что он не признает меня отцом, даже если за это она станет меня осуждать.
Ли Юаньгуй замер:
— Ваше Величество хотите…
— Сначала я пойду разберу доклады!
Император одним движением сбросил толстое одеяло, которым укрывался весь день, и спустился с постели.
Волосы его растрепались. На нем осталась лишь белая нижняя одежда. Обуви он не надел и босыми ногами ступил на холодный гладкий пол дворца.
Развевающиеся рукава взметнулись, и Сяо Ле большими шагами направился вперед.
В юности он был гордым и свободолюбивым, отличался красивой внешностью и яркой натурой.
Теперь он состарился. Характер его сильно изменился, стал мрачным и подозрительным. Сейчас он шел без императорского облачения, с растрепанными волосами и босиком, но широкие плечи по-прежнему казались способными удержать гору.
Его удаляющаяся фигура, напротив, приобрела нечто вольное и раскованное, почти как у человека, отрешившегося от мирской суеты.
Ли Юаньгуй на мгновение застыл, затем спохватился:
— Ваше Величество, берегите ноги! Я помогу вам обуться!
Он поднял с пола туфли и поспешил следом.
Была полночь. Луна скрылась, поднялся ветер.
В тайной тюрьме Западного сада, где содержался Пэй Юань, тускло горел светильник.
Пэй Юань лежал, свернувшись на боку, на соломенной циновке в углу камеры.
Снаружи послышались шаги.
Они приближались, пока наконец не остановились у двери камеры. Раздался скрежет отпираемого замка, затем кто-то вошел и остановился посреди помещения.
Пэй Юань открыл глаза и медленно повернул голову.
Увидев посетителя, он поднялся, разгладил полы одежды и опустился на колени, совершив поклон в сторону стоявшего перед ним человека.
Одна половина лица Сяо Ле была освещена тусклым пламенем свечи, словно покрытая тонким слоем золотистого света.
Другая скрывалась в тени, куда не достигало пламя.
Один глаз императора блестел, другой тонул во мраке. Взгляд его казался глубоким и отстраненным.
— Юань, с шестнадцати лет и до сегодняшнего дня ты находился рядом со мной почти десять лет.
— Все эти годы ты помогал мне справляться с трудностями. Мы проводили вместе дни и ночи.
— Теперь ты узнал, что я твой отец. Неужели в тебе действительно нет ни капли сыновней привязанности ко мне?
Голос Сяо Ле звучал тяжело.
Пэй Юань ответил:
— Ваше Величество, когда-то именно вы спасли мне жизнь. Всё, что я делал для вас эти годы, было одновременно благодарностью и исполнением долга подданного.
— Ваше Величество — император всего народа, его отец и мать. Вы должны вызывать сыновнюю любовь у всех подданных — таков путь государя.
— Это лишь достойный ответ на то, что вы двадцать лет, скрываясь в Удине, преодолевали горы и моря, терпели лишения и вели борьбу за трон.
Уголок глаза Сяо Ле дрогнул. Он глубоко вдохнул.
— Очень хорошо. Раз ты сравниваешь наши отношения с отношениями государя и подданного, я тоже в последний раз воспользуюсь властью государя и дам тебе еще один шанс.
— Я спрашиваю тебя: тебе всё еще нечего сказать по поводу бывшего императора?
Пэй Юань немного помолчал, затем ответил:
— Ваше Величество, преступному подданному нечего сказать.
- «Принять за ослиную печень и легкие» (驴肝肺 / lǘ gānfèi) — идиоматическое выражение: отвергнуть чью-либо доброту, не оценить искреннюю заботу.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
