Третий господин Ян раздражённо говорил, что Му Ваньяо в среднем по десять с лишним раз в день подаёт прошения в Дунгун, чем неимоверно всех донимает.
А в Чанъане начала распространяться слава о принцессе Даньян как о мудрой и добродетельной женщине.
Она столь рьяно вступила в эту игру, но почему же ни словом о нём не обмолвится, ни взглядом не одарит? Пусть она принцесса, и ей не с руки навещать его лично, но отчего не велела слугам передать хотя бы весточку, проявить хоть каплю заботы? Он оказался за решёткой, и даже тайцзы пришёл, чтобы разыграть притворное участие, — почему же она не сделала даже этого ради приличия?
Неужели ей больше не дорога даже связь между господином и подданным?
Даже если она злилась на его самоуправство, она была бы в своём праве, приди она отругать или отчитать его. Но теперешнее безразличие… именно оно ранило больнее всего.
Янь Шан закрыл глаза.
— Второй господин Янь, — позвали с судейского места, — начинаем. Повторите ещё раз всё, что вы совершили в тот день.
Янь Шан пришёл в себя и заставил мысли о Му Ваньяо умолкнуть, сосредоточившись на происходящем. Как и во все предыдущие дни, он вновь принялся терпеливо пересказывать события того дня…
Совместный допрос в Саньфасы длился весь день.
За это время высокопоставленные чиновники сурово и пристрастно допрашивали его, не пытается ли он стяжать пустую славу и подкупить народную любовь; Янь Шан отвечал с достоинством, не принижая себя, но и не проявляя дерзости.
Кто-то из вышестоящих пытался улестить его, расставляя в речах ловушки; Янь Шан говорил не спеша, не поддаваясь на провокации.
Приводили на допрос и членов рода Чжэн; те поначалу громко сыпали обвинениями, но Янь Шан довёл их до того, что они лишились дара речи от стыда.
Кто-то выступал против Янь Шана, кто-то говорил в его защиту…
Господин Лю всё это время поглаживал бороду и молча наблюдал. Порой он смотрел на Янь Шана, порой — на тех, кто выступал против него. Он не выказывал своего отношения, и присутствующие вели себя так, словно его и вовсе здесь нет.
К вечеру все изрядно утомились, и добрая половина судей уже склонялась на сторону Янь Шана.
В сущности, они и прежде были на его стороне… просто долг обязывал их провести допрос.
После того как было решено вынести вердикт на следующий день, заседание в Саньфасы закончилось. Собравшиеся проводили господина Лю до дверей, а Янь Шана снова увели в темницу.
Напряжение целого дня совершенно вымотало Янь Шана.
Среди придворных сановников не было ни одного, с кем было бы легко иметь дело. Третий господин Ян на их фоне казался чистым и бесхитростным, почти простаком.
Янь Шану пришлось собрать воедино все свои душевные силы, чтобы противостоять им; он не думал о конечном исходе, считая, что сделал всё, что было в его возможностях.
В тюрьме за ним снова заперли дверь. Один из тюремных служителей услужливо принёс еду, но Янь Шан, изнурённый душевным напряжением, не чувствовал голода и вежливо попросил унести поднос.
— Ланцзюнь, не стоит тревожиться, — убеждал служитель. — Судя по настроению нашего господина начальника, завтра вас, скорее всего, выпустят. Лишь бы Далисы и Юйшитай не возражали. А Далисы уж точно против не будут… Да и Юйшитай, надо полагать, тоже.
— Говорят, господин Лю уходил без тени недовольства на лице. Ланцзюнь, съешьте хоть пару кусочков, вдруг завтра снова придётся отвечать на суде?
— У меня совсем нет аппетита, позвольте мне отдохнуть, — мягко ответил Янь Шан. — Поем завтра. Благодарю вас за заботу в эти дни.
Тюремщик поспешно замахал руками, мол, не стоит благодарности, и по-доброму добавил:
— Тогда ложитесь спать, ланцзюнь. Когда во второй половине ночи придёт время смены караула, я принесу вам еду ещё раз.
— Не нужно… — начал было Янь Шан.
Но тот настоял на своём:
— Таких людей, как вы, второй господин Янь, что заступаются за простой люд, осталось немного. Вы обязательно должны выйти отсюда. А когда станете в будущем «отцом и матерью народа»1, вспомните сегодняшний хлеб-соль, вспомните о нас, простых людях… Это и будет для нас великим счастьем.
Взгляд Янь Шана дрогнул. Он кивнул и, улыбнувшись служителю, больше не стал отказываться.
В конце концов, это была тюрьма. Как бы люди из Синбу ни хотели угодить Янь Шану, они не могли перенести сюда роскошные покои.
Просто в то время как других узников никто не кормил, ему приносили еду вовремя; пока другие спали прямо на соломе, под ним лежал тюфяк; пока другие томились в безделье, у него были свечи и книги, чтобы занять себя в часы бодрствования.
Почти все молчаливо признавали, что Янь Шан скоро выйдет на свободу, и никто не чинил ему препятствий.
Янь Шан слегка ополоснул лицо чистой водой, лёг и, укрывшись одеждой, заснул. Он понимал, что завтра ему, возможно, снова придётся сражаться на словах с толпой книжников, так что нужно было беречь силы.
Неизвестно, сколько времени он проспал, когда вдруг почувствовал, как кто-то толкает его в руку.
Сквозь сон он отодвинулся к стене, но это нечто последовало за ним и снова наступило на руку, на которой он лежал.
Послышался непрекращающийся шорох.
Янь Шан в полузабытьи приоткрыл глаза и сквозь пелену сна увидел молодую женщину, облачённую в изысканные шелка и узорчатую парчу.
- «Отец и мать народа» (父母官, fùmǔguān) — почтительное прозвище местных чиновников в императорском Китае, подчеркивающее их обязанность заботиться о подданных как о собственных детях. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
