Император был ошеломлен.
Он слушал, как решительно говорила Му Ваньяо:
— Я больше не считаю тебя своим отцом-императором и больше не стану ничего для тебя делать. Хочешь убить Янь Шана — убивай, хочешь убить меня — убивай. Если не убьешь нас, то дай нам уйти. Я больше не хочу быть никакой принцессой… Ищи кого-нибудь другого, кто будет поддерживать твои ханьмэнь1, ищи кого-нибудь другого, кто станет противостоять влиятельным кланам, которых ты так опасаешься.
— В эту партию мы с тобой больше не играем!
Император пришел в ярость:
— Дерзость!
Му Ваньяо развернулась и пошла прочь. Она шагала быстро, и холодный ветер, бивший в лицо, не мог сравниться с холодом и усталостью в ее сердце. Она вышла из главного зала, не обращая внимания на испуганные взгляды слуг. Она шла как в тумане, а Чэн Ань поспешил за ней:
— Дянься, Бися просит вас вернуться! Бися согласен обсудить условия — Дянься, пожалуйста, вернитесь!
Огни фонарей тянулись длинной змеей из дворца, толпы слуг под проливным дождем опускались перед Му Ваньяо на колени. Среди бесчисленных огней они умоляли принцессу вернуться.
Му Ваньяо замерла под дождем, не зная, плакать ей или смеяться, — она выиграла эту ставку.
Отцу-императору все же пришлось склонить голову.
Потому что у него больше никого не осталось.
Поделом ему.
Жар у Янь Шана спал, он поднялся с постели и спросил служанку, где Му Ваньяо. Услышав, что она ушла еще днем, Янь Шан прислушался к раскатам грома снаружи, и тревога в его сердце усилилась.
Он встал и, не обращая внимания на протесты служанок, взял зонт и вышел, сказав, что отправится во дворец встретить Му Ваньяо. Служанки, получившие наказ от принцессы не пускать фума никуда, если тот очнется, остались стоять, а во дворе на коленях все еще вздыхали придворные лекари — как мог фума так безрассудно уйти?
Однако Янь Шан, который в обычные дни всегда был с ними приветлив и кроток, в этот вечер проявил непоколебимую твердость.
Держа большой черный зонт, Янь Шан вышел со двора. В переулке лило как из ведра, дождь с грохотом барабанил по зонту, обрушиваясь потоками воды. В туманной пелене дождливой ночи Янь Шан уже собирался выйти из переулка, как вдруг увидел женский силуэт, идущий сквозь струи воды, летевшие по ветру.
Следом за ней бежали служанки и гвардейцы, пытаясь укрыть ее зонтами:
В свете фонарей, которые несли служанки, Му Ваньяо подняла голову и встретилась глазами с Янь Шаном, стоявшим у выхода из переулка.
Янь Шан негромко произнес:
— Я проснулся и не нашел тебя. Куда ты ходила?
Му Ваньяо ответила с пустотой во взгляде:
— Угрожать своему отцу-императору.
Янь Шан на мгновение замолчал, а затем сказал:
— Разве я не просил тебя набраться терпения, не просил не ходить и не портить отношения окончательно?
Му Ваньяо произнесла бесстрастным голосом:
— Какое это имеет значение. Что он может мне сделать? После того, что он сотворил с тобой, чего мне еще бояться?
Янь Шан вздохнул:
— И чем же ты ему угрожала?
Му Ваньяо на мгновение впала в оцепенение, Янь Шан спокойно смотрел на нее, пока она не пришла в себя и не заговорила, словно в бреду:
— Он пообещал, что, если мы не совершим государственную измену, он никогда не лишит меня власти. Он написал указ для следующего императора, в котором велел сделать тебя цзайсяном. На моих глазах он приказал Чэн Аню отправить этот указ в Таймяо и в Цзунчжэньсы.
— Он сказал, что, кто бы ни стал следующим императором, разве что он захочет предать предков и забыть свой род, он должен соблюдать этот указ и не посмеет его нарушить.
На губах Му Ваньяо медленно появилась слабая улыбка:
— Этой ценой я выторговала для нас шанс на жизнь. Я ведь хорошо справилась?
Сердце Янь Шана пронзила острая боль, но он лишь улыбнулся ей в ответ. Ее нынешняя политическая проницательность уже не требовала его советов. Она с легкостью могла использовать любое событие, чтобы найти возможность для себя… Ему не нужно было беспокоиться о ней, но видеть ее такой было невыносимо.
— Я разрушил вашу возможность для милости отца и почтительности детей, верно? — дрожащим голосом спросил Янь Шан.
Му Ваньяо ответила:
— Нет. То, что ты заставил меня увидеть реальность и окончательно перестать надеяться на него, — тоже благо. Пусть всё между нами станет просто сделкой. Отныне я больше не считаю его отцом. Все мои родные — лишь злые духи, мучающие меня, они мне больше не нужны.
Капал дождь.
Она больше не называла его даже отцом-императором.
В темноте тускло мерцал свет свечей.
— Он ведь явно когда-то любил мою мать, — дрожащим голосом произнесла Му Ваньяо, — но почему кажется, что он совсем не понимает, что такое любовь?
Янь Шан раскрыл зонт и обратился к ней:
— Не думай об этом. Яо-Яо, иди сюда, дай мне обнять тебя.
Му Ваньяо замерла, глядя на него, и нерешительно сделала шаг вперед. Он все так же смотрел на нее, и его взгляд был теплым и кротким. В этом мягком свете его глаз она обрела мужество. Тогда она шагнула снова и прижалась к нему, позволяя заключить себя в объятия.
Она сжимала руками его влажные одежды, обнимая его исхудавшую талию. Она думала о том, через какие мучения ему пришлось пройти, и сердце ее разрывалось от боли, она зарыдала у него на груди.
— Мне не нужны они все, — прошептала Му Ваньяо с покрасневшими глазами, — мне нужен только ты.
Янь Шан склонил голову, нежно поцеловал ее в лоб и с улыбкой произнес:
— Ну всё. Яо-Яо-цзецзе, не плачь.
Однако от этого обращения «Яо-Яо-цзецзе» она разрыдалась еще сильнее.
В глубине переулка ровным рядом стояли служанки и гвардейцы — кто-то под зонтом, кто-то под дождем. Хотя они не знали, что именно произошло между принцессой и фума, почему-то у каждого из них защипало в глазах.
- Ханьмэнь (寒门, hánmén) — «холодные врата», иносказательное обозначение бедных семей, не принадлежащих к числу родовитой знати. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
