Через некоторое время с надвратной башни спустили веревку, к которой была привязана бамбуковая корзина, а в ней сидел солдат. Этот рядовой, опустив голову, прошел мимо бранящихся горожан, требовавших открыть ворота, и подошел доложить господину Лю:
— Наш цзедуши сказал: раз вы потерпели поражение так быстро, среди вас наверняка есть лазутчики. Мы не смеем впускать вас в город, боясь, что шпионы погубят всех жителей.
Борода господина Лю задрожала от гнева:
— Нелепость!
Он сдерживал ярость:
— Если вы не смеете впускать воинов, то хотя бы откройте ворота для простого люда! Разве чиновник не обязан защищать народ?
Солдат-посыльный знал, что его будут ругать, и сам покраснел от стыда, но продолжал цедить, не поднимая глаз:
— Наш цзедуши сказал, что беженцы не входят в число подвластных ему людей, и до них ему нет дела. Его задача — удержать этот город, а остальные нас не касаются.
Услышав это, господин Лю на мгновение оцепенел.
Генерал, сопровождавший господина Лю, разразился проклятиями. Он и не помышлял, что удар придет со своей же стороны. Они сражались за страну, а теперь оказались брошены под стенами, не в силах даже войти в город.
Примчался запыхавшийся солдат:
— Генерал! Господин! Вражеское войско уже менее чем в десяти ли от нас!
Конница стремительно неслась на юг, и этот сокрушительный напор невозможно было сдержать.
Господин Лю посмотрел вниз на черную густую толпу людей, которых не пускали в город, затем поднял взор на бушующее пламя на городской башне. Он обернулся и окинул взглядом свою армию: окровавленные одежды воинов, тревогу и надежду на их лицах.
Даже ежедневные приказы Бися идти в бой не приводили его в такое отчаяние, как эта ночь.
Требования Бися можно было предугадать, но невозможно было вообразить, насколько коварны людские сердца.
— Господин, что нам делать? — надломленным голосом спросил генерал.
Лицо господина Лю стало серым, как свинец:
— Ступай в толпу, разыщи моих внучку и ее мужа. Передай им: город не впускает народ, пусть не питают надежд. Пусть уводят людей и продолжают бежать в сторону Гуаньчжуна.
Генерал повиновался.
Видя непоколебимое спокойствие господина Лю, он и сам исполнился решимости. Стерев кровь с лица, генерал горящим взглядом уставился на этого старого, но все еще крепкого человека:
— А что делать нам?
Господин Лю спросил в ответ:
— Генерал Го, вы боитесь смерти?
Генерал замер.
Господин Лю поднял голову, вглядываясь в бескрайний небосвод, и прошептал:
— Я выходец из знатного рода, по рекомендации поступил на службу, когда мне было всего шестнадцать, а ныне мне уже семьдесят шесть… С тех пор как я повязал волосы и начал обучение1, целых шестьдесят лет я провел при дворе. Исполнял дела государя, был верен его воле.
— Я видел, как рушится великое здание, видел, как дикие гуси летят на юг, видел кровь в лучах заходящего солнца… На закате моих лет все эти дела кажутся напрасным трудом.
— Я думал, что мои силы иссякнут впустую, и мне останется лишь ждать отставки, чтобы насладиться покоем. Что я мог сделать для будущего Да Вэй, для жизни при дворе… Но теперь… теперь… так даже лучше!
В пустынном поле было уныло и тихо, словно в могиле.
Генерал ошеломленно смотрел на него; свет огня отражался в ясных, полных слез глазах старика. Не зная, что сказать, он наблюдал, как этот пожилой человек прошел мимо него к воинам и громко объявил:
— Передайте приказ по всем войскам: этой ночью бьемся насмерть! Дезертиров казнить на месте!
Лю Жочжу и ее муж получили весть от господина Лю и поняли, что дело плохо. Они помогали переправлять народ, но к этому времени люди тоже почуяли неладное. Заметив, что чиновники не пускают их в город, толпа поддалась панике. Послышались крики:
— Власти бросили нас! Они отводят войска! Мы все умрем!
— Хэси падет, мы все здесь погибнем! Спасайтесь кто может!
— Нет! — кричала Лю Жочжу. — Власти не бросали нас, не поддавайтесь панике…
Но как бы громко она ни кричала, ее голос тонув в толпе, подобно брызгам в бурном потоке. Никто не слушал ее, никто не верил. Среди людей начался хаос: одни с плачем бились в городские ворота, умоляя впустить их, другие в ужасе бросались прочь, не разбирая дороги, а третьи, перепутав направление, оказывались под градом вражеских стрел…
Видя их отчаяние, Лю Жочжу всем сердцем желала указать им путь к спасению. Но вокруг были тысячи обезумевших людей, и как бы она ни срывала голос, ее никто не слышал.
Линь Дао положил руку ей на плечо:
— Жочжу, довольно… Мы сделали всё, что могли, теперь нам самим пора бежать… Мы оповестили народ и не должны сложить здесь свои головы. Нам нужно сберечь книги, у нас есть дети… Жочжу, идем и мы.
Сердце Лю Жочжу разрывалось от жалости, но ей оставалось лишь кивнуть. Заставив себя проявить твердость, она под защитой домашних шивэев вместе с мужем двинулась в сторону застав, сопровождая повозки с книгами.
Небо на востоке начало светлеть, окрашиваясь в цвет рыбьего брюха; ночь, полная страха, подошла к концу.
Когда стало чуть светлее, Лю Жочжу и Линь Дао стояли на высоком песчаном холме и наблюдали, как беженцы растекаются во все стороны, словно грязевой поток. Они оглянулись на город, из которого только что бежали. Там бушевало пламя — оно полыхало всю ночь и не утихало.
Лю Жочжу смотрела не мигая, ее плечи невольно дрожали.
Она понимала, что дедушка погибнет там, — он не отступит. Ее дедушка был господином нынешней династии, канцлером при двух императорах, он давно должен был уйти на покой и наслаждаться старостью! И всё же… и всё же…
- Повязал волосы и начал обучение (束发受教, shùfà shòujiào) — в древнем Китае мальчики в возрасте пятнадцати лет начинали собирать волосы в узел, что знаменовало их вступление в возраст ученичества и начало пути к взрослой жизни. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
