Лифэй ничего не ответила, она лишь подняла голову и молча посмотрела на два тонких рога по бокам его головы.
Лэй Сююань коснулся своих рогов и негромко произнёс:
— Не нравится? Я уберу их.
Лифэй перевела взгляд на его лицо и долго смотрела в его иссиня-чёрные глаза. Лэй Сююань слегка улыбнулся и мягко сказал:
— Тот дух артефакта был послан Цуй Сюань, он следовал за нами с тех пор, как мы покинули Уюэтин. Возле Павильона Синчжэн мне удалось однажды оторваться от него, но когда мы прибыли в Морскую фракцию, он снова нас настиг.
Она по-прежнему безмолвствовала, лишь отрешённо смотрела на него. В её глазах, когда-то полных жизни, теперь осталась лишь серая пустота.
Лэй Сююань смахнул песчинки с её волос и сказал:
— Лифэй, на кого ты ещё таишь обиду? Не бойся.
Всё, что вызывало у неё тревогу и страх, он уничтожит собственными руками.
Обида? Больше всего она ненавидела саму себя — хрупкую, склонную к эскапизму, привыкшую полагаться на других.
Учитель с давних пор надеялся, что она станет самостоятельнее. Он часто говорил:
— Если наступит день, когда меня не станет, и ты сможешь хорошо жить одна, тогда ты будешь считаться умницей.
Она тогда ответила:
— Если тебя не будет, я пойду тебя искать.
Учитель же раздувал усы и пучил глаза, сердясь на неё:
— Искать твою голову! Если я умру, ты тоже собралась умирать? Лао-цзы зря растил тебя столько лет! Даже если ты девчонка, нельзя же во всём полагаться на других! В небе случаются непредсказуемый ветер и облака1. Посмотри на эти вьюны, что умеют только карабкаться вверх. Если дерево засохнет, а стена рухнет, смогут ли они выжить?
Она была маленькой, и мысли о том, что учитель когда-нибудь состарится и покинет её, заставляли её страдать. Стоило ей об этом подумать, как на глаза наворачивались слёзы. Учитель хлопал её по лбу и вздыхал:
— О чём грустить? Ты ещё мала! Вот вырастешь, узнаешь больше людей, заведёшь друзей, найдёшь хорошего учителя… Глядишь, найдётся какой-нибудь слепой парень, который будет до смерти хотеть быть с тобой и оберегать всю жизнь — вот тогда и начнётся настоящая жизнь. Учитель вырастил тебя крепкой вовсе не для того, чтобы ты всю жизнь торчала здесь, мир огромен. То, что ты дорожишь чувствами — это хорошо, но тот, кто вытер глаза, развернулся и снова стал храбрецом [здесь используется слово хао хань / 好汉 / hǎo hàn, настоящий мужчина, герой]. Вот это моя Сяо Банчуй.
Храбрец? Она ведь девушка, но разве из-за этого ей дозволено обманывать саму себя?
Она не замечала многих признаков и деталей. Вернее сказать, она избегала их замечать, бежала от всего мучительного. Казалось, стоит ей только захотеть, и мир будет существовать ради её ожиданий: стоит верить, что учитель жив, и с ним обязательно всё будет в порядке, они обязательно встретятся. Стоит думать, что тайна её происхождения не будет раскрыта, если не упоминать и не узнавать о ней, и она навсегда останется в безопасности, останется обычным человеком.
Она жила в иллюзии собственных надежд и зависимости от окружающих. Нынешние страдания были вызваны её слабостью, но как бы сильно она ни ненавидела себя, учитель всё равно погиб ради неё, такой никчёмной.
Кто будет следующим? Лэй Сююань, что рискует жизнью, подавляя её аномалии? Жи Янь, который предпочёл скрыть правду ради её спокойствия? Или Цзи Тунчжоу, не побоявшийся пойти против сяньжэня? Учитель Чун И? Чжао Минь-шицзе? Гэлинь?..
Неизвестно, сколько прошло времени, прежде чем на далёкой линии горизонта проступила чистая нежно-голубая полоса. Однако вскоре этот проблеск утренней зари скрыли чёрные тучи. Приближение Морского падения делало погоду в Морской фракции изменчивой: только что небо было ясным, а в следующее мгновение хлынул проливной дождь.
Они оба быстро промокли до нитки. Лэй Сююань почувствовал, как человек в его объятиях шевельнулся. Покрасневшие глаза снова уставились на его виски — там больше не было рогов. Промокшие волосы прилипли к ушам, вода стекала каплями.
Он коснулся головы и тихо сказал:
— Тебе не нравится, поэтому я их убрал.
Голос Лифэй прозвучал хрипло:
— Ты…
Он усмехнулся, его тон был спокойным:
— Я только что обнаружил, что я якша. Что же поделать, мы оба прибыли из-за моря.
Какой будет её реакция? Озарение? Отвращение? Полное недоверие? Что бы это ни было, он примет всё безропотно.
Он хотел скрыть это от неё, но она всё равно узнала. Когда он увидел, что она вот-вот сбросит оболочку, он сам не мог понять, что чувствует в глубине души, ликование или печаль. Но он знал сердце Лифэй. Она жаждала тепла человеческих чувств. Нынешнее сбрасывание оболочки было вызвано её самобичеванием, а не истинным желанием.
В итоге он решил вернуть её в это тело. Инстинкт кричал в нём: он проделал путь через океан в окружении небесного грома и моря огня ради этого человека вовсе не для того, чтобы смотреть, как она всю жизнь притворяется обычным человеком. Он вёл мучительную борьбу с другим, невидимым «собой» — была ли это любовь или желание превратить её в свою безвольную наложницу?
Без памяти, без прошлого и без понимания, куда идти. Он был одиноким и лишним человеком. Ко всему в этом мире он относился холодно и отстранённо. Человеческое сердце устроено так: если что-то отдаёшь, должен что-то получить взамен, только так сохраняется баланс. Эту истину он знал в совершенстве.
Но всегда находились люди и места, достойные памяти. Солнечный свет каждое утро в хижине у подножия горы в Павильоне Синчжэн. Сияющий в этом свете портрет сяньжэня Павильона Синчжэн, дерево с кривым стволом у подножия, краски заката, трепет ожидания и само дыхание… всё это он никак не мог забыть.
А ещё аромат глициний в академии и та маленькая гунян, грубоватая, словно мальчишка. Поначалу она была просто невыносима: то и дело хмурилась, без стеснения обвиняла его в трусости и никчёмности, бросая суровое «мужчина ты или нет?». Несколько раз даже он не мог сдержаться и хотел придушить её.
Позже она спросила его, почему он вдруг перестал совершать дурные поступки. Он действительно не знал. Когда он решил отказаться от зла, на душе было так же, как в те моменты, когда он не хотел забывать Лу-дагэ. К некоторым людям и вещам нельзя подходить с жестокими правилами. В чёрно-белом человеческом сердце они были цветными, и их нельзя было стереть.
Она нравилась ему, действительно очень нравилась. Он не хотел расставаться с ней ни на миг, не хотел видеть на её лице ни тени печали. Чтобы быть к ней ближе, ещё хоть на шаг ближе, он был готов пойти на всё.
Но в какой-то момент это желание оберегать превратилось в жажду единоличного обладания. Чем дальше, тем сильнее становилось желание буквально запереть её в собственном теле. Он не хотел, чтобы у неё была хоть крупица собственных мыслей, не хотел, чтобы её глаза смотрели куда-то ещё. Если бы можно было спрятать её, заставив вечно принадлежать только ему одному — как было бы хорошо.
Иногда ему казалось, что он что-то ищет, но не мог вспомнить, что именно. Только рядом с ней утихало это подсознательное беспокойство. Спрятать её, защитить, устранить все преграды, сделать её полностью своей… чтобы ей не нужно было ни о чём думать и ни о чём беспокоиться, лишь смотреть на него и принадлежать ему.
Он отдалялся от того первоначального чувства. Любить её изначально значило желать ей стать лучше, а не превращать в свою пленницу.
Почему? Когда он оказался на распутье между любовью и обладанием?
В Морской фракции иллюзии шэня заставили каждого погрузиться в свои несбыточные желания. Он ни разу не обмолвился о своём видении. До этого он не знал, что его величайший страх — не потерять её и не лишиться её любви, а то, что её никогда не существовало в этом мире.
Ему снилось, что он сидит в одиночестве под огромным деревом, пронзающим небо и землю, вечно одинокий, и ни одно его желание не исполняется.
Проснувшись, он не мог разгадать смысл сна, но теперь он наконец всё понял. Понял, откуда взялась эта жажда обладания, и понял всё о самом себе.
Восемнадцать лет жизни пролетели как сон. После пробуждения туман, застилавший взор, рассеялся, и он увидел всё ясно и отчётливо.
Человек в его руках слегка дрожал. Лэй Сююань молча перебирал её промокшие волосы, наматывая их на пальцы. Он вспомнил тот послеполуденный час в Цинцю много лет назад. Тогда его любовь была чистой. Просто юноша, который хотел быть добрым к девушке, и это не имело отношения ни к его происхождению, ни к жажде власти.
Он просто хотел, чтобы она жила без забот.
Но, моя гунян, как же мне теперь снова заставить тебя улыбнуться?
Лифэй вдруг широко раскрыла объятия и прижалась к нему, уткнувшись промокшей головой в его столь же промокшую грудь.
— Тебе лучше? — Лэй Сююань убрал мокрые волосы с её шеи и тихо спросил.
Она не покачала головой и не кивнула. Тело в её объятиях было бесконечно знакомым и в то же время бесконечно чужим, но кем бы он ни был, он оставался всего лишь Лэй Сююанем.
Она защитит его, на этот раз она ни за что не станет больше обманывать саму себя и других.
Цзи Тунчжоу вслед за этим демоном-стрекозой сквозь бушующую бурю и ливень вернулся в дворик Байли Гэлинь. Он промок до нитки и тяжело дышал, а на его белоснежных одеждах отпечаталась чёрная кровь бесчисленных демонических существ.
— Всё ещё не нашёл, — он смахнул воду с лица, его кожа была бледной. — Со стороны моря чувствуется много внезапных эманаций демонической энергии, очень мощных. Неужели печать места испытаний прорвана?
От этих слов лица всех, кто был во дворе, стали ещё мрачнее. Лифэй и Лэй Сююань внезапно исчезли. Поначалу все думали, что они нашли укромное местечко, чтобы ворковать о любви, и не придавали этому значения, но кто же знал, что они не вернутся всю ночь.
Честно говоря, если бы кто-то другой здесь внезапно исчез, они, вероятно, не так сильно бы переживали. Но Лифэй редко позволяла себе подобное своеволие; с самого детства она была рассудительной и спокойной. Даже если Лэй Сююань вёл бы себя безрассудно, она никогда не последовала бы за ним, совершая столь вопиющую выходку. Уйти на всю ночь, не предупредив — это было совсем не в её духе.
Е Е беспокоился о большем:
— Чанъюэ сказала, что за последние пару дней в окрестности Морской фракции прибыло много старейшин и бессмертных. Опасаюсь, что это из-за Морского падения. Неужели дело Чжэнь Юньцзы раскрылось? И их двоих схватили?
Цзи Тунчжоу нахмурился:
— Это невозможно так быстро. За последние годы Чжэнь Юньцзы проводил в Павильоне Синчжэн крайне мало времени, для него привычно не возвращаться по несколько лет.
К тому же он уже бывший старейшина, и старейшины секты не стали бы следить за ним так пристально, как раньше.
Байли Гэлинь призвала духа-сороконожку. Она волновалась больше всех: если с Лифэй и вторым случится какое-то несчастье здесь, у Морской фракции, как ей потом каждый день смотреть на это место, полное печали?
— Я тоже пойду поищу! — Она уже собиралась вскочить на духа, как вдруг сквозь пелену ливня мелькнули две тени. В мгновение ока они опустились перед всеми — это были не кто иные, как Лифэй и Лэй Сююань, пропадавшие всю ночь.
Оба выглядели неважно, вымокшие до костей, а волосы Лифэй и вовсе были в песке и грязи. К счастью, ран не было видно. Байли Гэлинь бросилась к ним и встревоженно спросила:
— Где вы были? Столкнулись с демоническими тварями или…
Лифэй ответила очень спокойно:
— Кое-что случилось. Дайте мне подумать, как вам об этом рассказать, подождите немного.
Все в оцепенении смотрели, как эти двое входят в дом. Байли Гэлинь хотела было догнать их, но вдруг в ворота двора дважды постучали. Все в напряжении обернулись и увидели высокого мужчину в одеждах Морской фракции, стоявшего у входа. Его брови круто взмывали к вискам, он обладал внушительной осанкой и был необычайно мужествен — это был Лу Ли, которого они не видели целый год.
- В небе случаются непредсказуемый ветер и облака (天有不测风云, tiān yǒu bù cè fēng yún) — обр. в знач.: беда может прийти в любой момент. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
