Цзи Тунчжоу внимательно рассматривал лежащего на ладони лилового нефритового сверчка Сяо Банчуй — прохладного на ощупь и словно живого. Долгое время превратило юность в старость, а простоту — в умудрённую опытом печаль, но этот сверчок оставался изящным и подвижным, в точности как и прежде.
Он казался вещью, забытой самим временем, и теперь, когда он вновь увидел свет, чувства, надёжно запертые в глубине сердца Цзи Тунчжоу, внезапно предстали перед ним, словно рассеялись облака и открылось солнце.
Совершенно невольно он вспомнил былое, столь свежее, будто всё случилось лишь вчера. Прошло столько лет, а он, оказывается, всё помнил, просто раньше старался об этом не думать.
Снег и луна в Академии, небо и ветер Восточного моря. Те яркие и чистые краски были так ослепительны.
Он действительно любил женщину, и это началось ещё в пору детского неведения. Он не мог сказать почему, но ему просто хотелось хвастаться перед ней всеми своими успехами; помимо дружеской заботы, он всегда жаждал от неё чуть большего внимания.
К сожалению, она не понимала, да и само осознание собственных чувств пришло к нему слишком нелепо, он и сам не мог в это поверить. Безрассудное обладание или благородное отступление? Ему казалось, что он блуждал в сомнениях, но на самом деле — нет. В его сердце всегда тлела неугасающая обида.
Он многое сделал для неё, и в тот миг, когда он столкнулся с Чжэнь Юньцзы, он искренне был готов отдать за неё жизнь, но так и не дождался в ответ ни единой тёплой улыбки. Всё верно, от начала и до конца Цзян Лифэй просто не любила его. Она всегда пыталась ограничить их отношения расстоянием самой обычной дружбы, не приближаясь сама и не позволяя приблизиться ему.
Сколько бы он ни убеждал себя в том, что она не виновата, он всё равно ненавидел.
Если он чего-то хотел, то в итоге обязательно получал, а раз он не мог заполучить её, то само её существование теряло смысл. Лучше было уничтожить её. Он просто хотел, чтобы ему не было так тяжело дышать. Вражда государств и семейная месть… если бы к этому добавились ещё и неудачи на любовном поприще, то чем бы он отличался от издыхающего пса у обочины? Неужели ему пришлось бы в будущем с трудом сохранять жизнь, полагаясь на милость друзей и любимой женщины? Гордость не позволила ему сделать такой выбор, поэтому он выбрал иной путь.
Был он правильным или ошибочным? Теперь, оглядываясь назад, оставалось лишь усмехнуться. Он уже стал Сюаньхуа Сяньжэнь, чьё имя гремело на весь мир после ожесточённых сражений, он собственноручно похоронил те хрупкие времена, когда едва выживал под чужим покровительством. Разве этого недостаточно?
Он в одно мгновение понял, на что рассчитывала Чжао Минь, передавая ему эти две вещи. За последние четыреста лет он редко улыбался, и она решила, что он раскаивается? Тоскует? Хотела этим смутить его дух?
Тогда в Восточном море они встретили свирепого зверя шэнь, и его жизнь изменилась, а спящее сердце пробудилось. Чем нынешний момент отличался от того времени, когда он был на вершине успеха в призрачном мире? Не хватало лишь Цзян Лифэй, но она ему больше не была нужна, как не были нужны и друзья вроде Е Е. До следующего Морского падения оставалось ещё сто лет. Неужели она, ставшая чуждой Срединным землям, вновь придёт верхом на небесном громе среди моря огня? Если она явится, в этот раз он непременно схватит её своими руками, а вместе с ней и Лэй Сююаня. Только тогда все воспоминания о прошлом будут окончательно прерваны.
Цзи Тунчжоу взял лаковую деревянную расчёску. Сначала он хотел сжечь её огнём, но в миг, когда пальцы коснулись дерева, внезапно вспомнил то беспокойство, что охватило его давным-давно в одной из лавок Восточного моря.
Он никогда не пытался угодить девушкам и не знал, как это делается. Старая расчёска Цзян Лифэй, которую он украл, была в форме полумесяца. Он подумал, что ей, должно быть, нравится такая форма, однако среди красивых гребней, которые торговец выкладывал перед ним, не нашлось ни одного подобного, что приглянулся бы самому Цзи Тунчжоу. Сначала он хотел купить коралловую расчёску, украшенную жемчугом. У Лифэй была белая кожа и чёрные волосы, и он представлял, как красиво она будет смотреться, когда она станет расчёсываться ею.
Но в конце концов его взгляд упал на единственную лаковую расчёску в форме полумесяца. Работа была довольно тонкой, пусть и не слишком драгоценной, но она наверняка должна была ей понравиться, поэтому он выбрал именно её.
Он вспомнил, как в тот день в постоялом дворе сновали люди, а он в одиночестве прислонился к перилам и впервые в жизни чувствовал нервозность вперемешку с нетерпением. Дождавшись Цзян Лифэй, он отдал ей расчёску, и она наконец улыбнулась — не той дежурной улыбкой, что обычно. В тот миг он испытал облегчение и в то же время отчаяние: она никогда не будет смотреть на него так, как смотрела на Лэй Сююаня, и никогда не будет так ему улыбаться.
Цзи Тунчжоу почувствовал стеснение в груди. Он отбросил лаковую расчёску, резко встал и толкнул дверь комнаты. Ещё издалека он услышал весёлый голос и смех Цзи Цзинъу. Час У ещё не настал, время отдыха не пришло, а тот снова бездельничал и играл вместо того, чтобы сосредоточиться на самосовершенствовании.
У этого ребёнка не было ни капли чувства долга, да и талант его не был выдающимся. Если он не научится прилежанию и упорству, неизвестно, когда он сможет чего-то достичь. Прошло уже пять лет с тех пор, как Цзи Тунчжоу забрал его в Павильон Синчжэн, когда мальчику было семь, а он до сих пор не преодолел даже первый порог. Если не считать того, что он чуть быстрее летал на мече, у него не было никаких преимуществ перед тогдашними учениками Академии, что вызывало лишь досаду.
Цзи Тунчжоу медленно направился к площадке для тренировок. Звонкий смех Цзи Цзинъу становился всё отчётливее. Мальчишка был ещё мал, но смекнул всё рано: он обожал проводить время с сяогунян, и, поскольку уродился красавцем и был остёр на язык, в отличие от самого Цзи Тунчжоу, который в те годы был слишком горд и не умел льстить, многие девочки при виде него расплывались в улыбке. Каждая его обожала, отчего он совсем позабыл об осторожности.
— Ты говоришь, та младшая шимей из Уюэтин и впрямь так хороша? — с некоторым вызовом спросила одна сяогунян. — Как же она выглядит?
Цзи Цзинъу ответил на редкость ловко:
— Хороша, конечно: белые одежды, красные цветы, выглядит очень изящно и мило. Но её красота — это одно, а ваша — совсем другое. Шицзе Юань прекрасна, словно орхидея, а шимей Чэнь — словно роза…
Слушая это, Цзи Тунчжоу невольно усмехнулся: какая приторность и пустословие, кто его этому научил? Он негромко позвал:
— Цзинъу.
Маленькие ученики, увидев его, в страхе попрятали головы и опустились на колени, не смея проронить ни звука. Цзи Цзинъу побледнел ещё сильнее и, запинаясь, проговорил:
— У… Учитель! Ученик просто…
Цзи Тунчжоу холодно спросил:
— Ты закончил практиковать базовые техники пяти стихий?
— Отвечаю Учителю, я всё закончил и не смел лениться.
Цзи Тунчжоу бросил взгляд на пять стоявших рядом каменных истуканов. Колебания духовной энергии на них подтверждали, что мальчик не солгал. На сердце у него немного отлегло, и голос стал мягче:
— Ты в Павильоне Синчжэн уже пять лет и давно не был дома. Сегодня же собери вещи, в час У отправишься со мной в Дуаньту.
Услышав, что можно вернуться домой, Цзи Цзинъу просиял и вихрем умчался в ученические покои собирать узел.
Столица царства Юэ, город Дуаньту, уже давно не походила на ту, что была прежде. Ныне это было самое большое и могущественное государство в Срединных землях, и его столица стала в бесчисленное множество раз больше. За четыреста лет связи между Горной и Морской фракциями укрепились: теперь это было не просто взаимодействие между школами самосовершенствования, но и постоянное общение обычных людей. В Дуаньту повсюду виднелись дома в стиле Восточного моря — ярких, кричащих расцветок и довольно высокие. Перед дверями многие любили держать пару свирепых зверей для охраны, и никто больше не удивлялся подобному зрелищу.
Поместье Ин-вана осталось на прежнем месте, точь-в-точь как четыреста лет назад. По указанию Цзи Тунчжоу оно не расширялось и не меняло названия; каждый месяц лишь приглашали искусных мастеров для тщательной починки и отделки, чтобы изо всех сил поддерживать его первозданный облик.
Цзи Цзинъу пришёл в легендарное поместье Ин-вана лишь во второй раз. В царстве Юэ это место было более священным и запретным, чем императорский дворец. За четыреста лет даже слуги, управляющие и мастера по ремонту отбирались сюда с величайшей тщательностью. Хотя Цзи Тунчжоу возвращался крайне редко, ни один император Юэ не осмеливался проявить и тени пренебрежения к этому дому.
На самом деле поместье Ин-вана не было таким уж роскошным. После расширения государства и императорский дворец, и загородные резиденции, и даже поместья других ван-е строились всё более масштабными и величественными. То, что когда-то заставляло людей открывать рот от изумления, теперь казалось обычным. Немного полюбовавшись видами, Цзи Цзинъу заскучал, но, заметив, что многие служанки здесь — настоящие красавицы, он невольно захотелось пойти поиграть с этими красавицами-цзецзе.
Цзи Тунчжоу смотрел на склонившиеся от старости ивы у берега, но перед его глазами всплывал их образ из тех лет, когда они, изумрудно-зелёные и нежные, колыхались на ветру. Он не обратил внимания на Цзи Цзинъу и направился по тропинке из гравия прямо к подворью. Прошло четыреста лет, но во дворе всё осталось в точности как прежде: те резные балюстрады и нефритовые ступени, тот чистый белый кирпич. Он видел, как несколько юношей напивались на нём до беспамятства и сладко засыпали; видел он и то, как их кровь окрашивала землю в алый цвет.
Он молча простоял мгновение, затем обернулся и медленно толкнул дверь дома. Осмотревшись, он заметил, что крючки, придерживающие занавески, уже сменились на яшмовые. Седовласый бессмертный Сюаньхуа безмолвно взирал на эти до боли знакомые пейзажи, вспоминая пёструю пору своей юности. Тогда он вместе с другими смеялся, вместе с ними пил вино и вместе с ними надеялся на будущее, где они, став бессмертными, будут карать зло и возвышать добро. Где они теперь?
Убранство внутренних покоев поддерживалось с ещё большим тщанием, не изменились даже цвета и узоры постельных принадлежностей. Брови Цзи Тунчжоу слегка нахмурились. Он тоже когда-то вёл непутёвую жизнь. Дошло до того, что в ванфу Ин-вана все служанки были облачены в белые одежды с красными цветами, у каждой кожа была бела как снег, а глаза сияли живостью. Управители были теми ещё пройдохами: заприметив, что ему по душе облик Мяо Цин, они втайне заменили всех служанок на тех, кто подходил под его вкус.
Тот период распутной и порочной жизни оборвался в тот миг, когда Мяо Цин умерла от тяжёлых родов.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
